До питерского поезда еще оставалось время. В Чите Антон был впервые – не считать же короткой остановки их арестантского вагона на дальних путях. Теперь, направляясь с привокзальной площади к центру, он ожидал увидеть широкие и красивые проспекты губернского города. Но улицы выглядели невзрачно. Чита лежала в котловане меж высоких сопок, полого спускаясь к реке. Вдоль улиц тянулись прогнившие тротуары, за оградами торчали журавли колодцев. Среди приземистых рубленых домов выделялись лишь несколько церквей, мусульманская мечеть и, судя по часовому у подъезда, губернаторский дом. Да еще трехэтажная гостиница «Даурское подворье» на центральной, Амурской улице. Своры бездомных голодных псов всех мастей рыскали по городу. Всюду песок. На пустырях, на мостовых и тротуарах. Ветер, продувавший улицы, взметал желто-серые смерчи. Песок хрустел на зубах, въелся в сукно сюртука. Откуда в центре таежной Сибири взялось столько песка?..
Путко прошел по Амурской, свернул на Селенгинскую, потом на Баргузин скую и очутился у Михайло-Архангельской церкви, о которой читал в книге Николая Бестужева, обнаруженной в тюремной библиотеке. Церковь была темно-бордовой окраски. Служба только закончилась, и за отворенными дверьми мерцали огоньки свечей. У входа в церковь, по правую руку, лежала на земле чугунная плита: «Младенец Софья Волконская родилась и преставилась 10 июля 1830 года». Немой, влитый в железо отзвук давней трагедии. Восемь десятилетий назад неподалеку находился острог, где содержали декабристов. А в этой церкви венчались Анненков, Ивашев. Полина Гебль была наречена здесь Прасковьей, Камилла Ле-Дантю добровольно стала ссыльнопоселенкой, заточила себя в Петровском заводе… Юные, красивые. Антон видел их портреты на литографиях: завитки кудрей, кисея шарфов, озера глаз… Мария Волконская приехала сюда вслед за мужем. Через год после свадьбы. Ей тогда едва исполнилось двадцать, и в Петербурге она оставила маленького сына. А через четыре года после приезда чугунным отчаянием легла в землю эта плита. «Твоя печальная пустыня, последний звук твоих речей…» Где они, такие самоотверженные и преданные?.. «Родилась и преставилась…» Как могли они вынести такое?..
Антон отломил ветку цветущего жасмина, опустил на чугун плиты.
Товарищ министра внутренних дел Павел Григорьевич Курлов завершал разбор текущих бумаг, накопившихся по департаменту полиции, прежде чем переключиться на поручение, коему он должен без остатка посвятить ближайшие полтора месяца. Дни выдались хлопотные, но Курлов пребывал в приподнятом настроении: на днях состоялась с глазу на глаз его беседа с генерал-адъютантом Дедюлиным, дворцовым комендантом.
Дедюлина можно было обвинить чуть ли не во всех грехах, кроме одного – он не бросал слов на ветер. И на сей раз доказательством столь редкого для сановника качества стало высочайшее повеление, последовавшее на другой день после разговора: Курлов назначался ответственным за обеспечение безопасности и порядка во время предстоящих в Киеве торжеств. Беспрецедентный случай: не генерал-губернатор Киевский, Полтавский и Подольский, один из высших сановников империи, а свежеиспеченный товарищ министра возглавит охрану государя! Нарушение традиции. Что сие значит, что сулит?.. Павел Григорьевич ликовал. Ибо час его близился. «Где обещанное Столыпиным успокоение? Кому на руку его реформы? Мы разочарованы, – сказал при той встрече Дедюлин. – От вас, генерал, мы ждем многого. Прежде всего – доказательств вашей преданности». Товарищ министра готов был представить любые доказательства, какие потребует от него дворцовый комендант.
