Случай выпал. После службы в полку, уже в бытность прокурором Вологодского окружного суда, Павел Григорьевич решил украсить свой кабинет портретом тогдашнего министра внутренних дел фон Плеве. Повод к тому был основательный: много лет назад министр начинал карьеру именно в этом кабинете. Курлов приехал в столицу, записался на прием и во время аудиенции изложил свою скромную просьбу. Желание молодого прокурора пришлось фон Плеве по душе. Он надписал портрет, а потом вдруг и предложил: «Не хотите ли перейти на службу по моему ведомству? Предлагаю вам пост вице-губернатора в Курске. Выкажете усердие – не задержу с повышением». Павлу Григорьевичу оставалось лишь нижайше поблагодарить покровителя.
На посту вице-губернатора он выказал усердие. Но фон Плеве выполнить обещание не успел: бомба террориста Егора Сазонова разнесла министра в клочья. Однако его преемник Булыгин приметил старательного администратора и в разгар смутного, пятого года назначил губернатором в Минск. Вот там Курлов развернулся! Это его агенты заманили толпу демонстрантов к вокзалу, под перекрестные залпы и казачьи шашки. Бойня получилась такая, что поднялся шум на всю Россию. Государь же на донесении губернатора начертал: «Это щекотно!» – и дела Курлова быстро пошли в гору. Он был вызван в столицу, назначен вице-директором департамента полиции. А тут подоспел скандал с Трусевичем – и вот уже он директор! Ненадолго: случилась история с Максимовским. Получив сообщение, что начальник главного тюремного управления смертельно ранен в своем кабинете, Курлов тотчас же прибыл на место происшествия и застал такую картину: кабинет полон народу, городовые держат за руки растрепанную молодую женщину, Максимовского же, потерявшего сознание, увозят на операцию. Павлу Григорьевичу доложили: сия девица пришла к генералу на прием, оставшись же наедине с ним, несколько раз выстрелила, затем бросилась к окну. Задержал злоумышленницу ожидавший представления шефу начальник одной из губернских тюрем, вбежавший в кабинет на выстрелы.
«Обыскать террористку!» – приказал Курлов. Вызвали женщин-надзирательниц. Но когда они подступили к девице, та сказала: «Осторожней, дуры! Взлетите на воздух!» Павел Григорьевич вспомнил не столь давний взрыв в особняке Столыпина на Аптекарском острове и почувствовал холод под ложечкой. Приказал держать преступницу крепче и вызвать из артиллерийского управления специалиста по обезвреживанию метательных снарядов. Офицер прибыл. «Разложить на полу!» Городовые опасливо повалили женщину навзничь. Офицер начал расстегивать платье, удовлетворенно показал на две проволочки и маленькую батарейку у предплечья: «Адская машинка». Щипцами перекусил проволочки, расшнуровал лиф. В ложбинке – две связанные плитки, желтые, как бруски мыла, на розовой упругой коже. «Экстрадинамит», – пояснил специалист. Нагая девица лежала, не делая ни малейшей попытки пошевелиться, не моргая, будто ничего и не чувствуя, только лоб ее и лицо усеяли капли пота.
Динамит на девичьей груди!.. Сколько потом ни возвращала память эту картину, Курлова окатывали жар, озноб и – страх. А тогда, в кабинете Максимовского, ему сделалось страшно до дурноты. Павел Григорьевич не стыдил себя за трусость. Человек по природе слаб. Даже если порой способен на сумасбродные поступки. Вот эта девица, Евлалия Рогозникова, выстрелить в Максимовского смогла, а дернуть за шнурок струсила. Хотя все равно через несколько недель пошла под «столыпинский галстук». И сколько иных случаев. Умом, в фантазиях – герои!.. А как надвинется последняя черта – стоп! Жизнь-то одна…
После похорон Максимовского Курлов принял его должность. Воистину мог сказать вслед за Скалозубом: «Довольно счастлив я в товарищах моих». Служба в тюремном ведомстве доставляла ему высокое удовлетворение. Управление было одним из важнейших среди ведомств Российского государства, и власть его простиралась на всю империю. Централы, остроги, пересыльные тюрьмы – от столицы до дальних далей; недреманная опека ссыльных и выпущенных на поселение, неблагонадежных обоего пола, рассеиваемых по бесчисленным северным деревням; использование каторжников на работах, укрепляющих могущество империи, умножающих богатства государства и личной казны государя. Служба по тюремному ведомству была более хлопотной, чем по департаменту полиции. Там – слежка, ликвидации, допросы. Все до конечного момента, до приговора суда, укрыто от глаз, чем быстрей результат, тем щедрей почести. У них же с первого дня и на долгие годы – противоборство с каждым осужденным, предотвращение побегов, мечтами о коих только и живут арестанты. За любую промашку – гнев сверху, шумная кампания в газетах, вот такие статейки, как в этом «Русском слове». Но – сказать кому, не поверят, – Павлу Григорьевичу был по душе и строгий вид тюремных зданий, и перезвон ключей в сумрачных коридорах. Не претила даже острожная вонь, когда совершал он инспекционные объезды своих владений.
