Пришлось избрать заведующего хозяйством. «Единственный кадет в нашей многолюдной камере, земский врач Ионов, кадетизму которого жандармы, видимо, не очень доверяли, был облечен нашим доверием в качестве исправного завхоза.
Быстрое истощение нашей продовольственной базы грозило неминуемым возвращением к баланде. Отдаление этой печальной преспективы возможно было только ценой сокращения нашего питания, чего и добился завхоз от благоразумного большинства при неодобрении более легкомысленных, надеявшихся на скорое освобождение.
Одержанная благоразумным завхозом победа вызвала у меня экспромтный отклик, заостренный собственно не против него, а метивший несколько дальше:
Эпиграмма имела успех. Ее сумели передать на волю, и городские радикалы не отказали себе в удовольствии донимать ею местных конституционалистов-демократов.
Но мне хотелось не таких успехов».
Воронов, как мы уже знаем, надеялся продолжить в тюрьме обработку повторной переписи крестьянских хозяйств. Но его уведомили, что даже набор готовых листов рассыпан.
Пытался Иван Карпович заняться за решеткой публицистикой, но работа погибла.
«...В переполненной камере писать было очень трудно. Оказавшийся между нами начинающий беллетрист за все время сидения успел нацарапать только один небольшой рассказец. Сам я невольно и неожиданно остановился на стихах, которые к тому же можно было и не писать, а просто слагать в уме и скандировать вполголоса ближайшим соседям по нарам. Если получалось удачно, то и дальнейшие соседи превращались в слушателей, но тогда декламировал кто-нибудь из ближайших, а я только незаметно суфлировал.
Так в первый же месяц заключения начала разрешаться для меня сложная формула железной решетки. Решетку надо было как-нибудь выломать, распилить, то есть преодолеть каким-либо способом... Можно было временно раздвинуть железные прутья свободным творчеством и образующейся вокруг него общественностью. Осуществлялось это в самых скудных размерах, но ведь и за решеткой разгулявшаяся реакция оставляла самые скудные возможности... Так что порой, когда легким недоставало кислорода и сила жизни и сопротивления падала, казалось, что и пилить решетку не надо. Потому что за ней та же неволя.
Временное понижение настроения не переходило, однако, в упадочное... Даже на искушенную тему «мир — тюрьма» у меня вышли далеко не унылые стихи, напечатанные потом, в которых скепсис преодолевался и растворялся без остатка».
В сборнике «М. Горький и поэты «Знания» все стихи Ивана Воронова помечены условно (в квадратных скобках) 1909 и 1910 годами или 1910 годом со знаком вопроса. Это сделано, очевидно, на основании дат присылки рукописных сборников Алексею Максимовичу Горькому.
Но, как явствует из очерка Ивана Карповича, стихи он слагал устно в 1905—1906 годах в тюремной камере. Только «Свобода» (на мотив Джонса) и, быть может, «Пирамида капитализма», да еще другие, оставшиеся неопубликованными, написаны в Лондоне в 1910 году, да переводы с английского, в том числе поэма Дж. Томсона «Город страшной ночи». Довольно много философских и лирических стихов написано значительно позднее, в двадцатые — тридцатые годы; они все остались в рукописях.
Автобиографический очерк Ивана Карповича невелик, всего двадцать страниц на машинке, и охватывает совсем небольшой период его жизни. Это несколько воспоминаний о публичных выступлениях, о столкновении с председателем губземуправы, о моменте ареста и первом месяце тюрьмы. Дальше несколько строчек — раздумья о детстве, когда нравилось складно подбирать рифмы, о далеком детстве, «которым, может быть, подсказана нам вся жизнь»...
На этом очерк обрывается. Жаль. Многое еще мог бы поведать нам Воронов. Память Надежды Федоровны сохранила несколько его рассказов о дальнейшем пребывании в тюрьме. Эти страницы уже лишены первоначального, с оттенком легкой иронии, отношения Ивана Карповича к происходящему. Они поистине трагичны.
Он рассказывал, как будоражили арестованных доходившие с воли слухи о разгуле реакции. Все в более решительной форме выражали свой протест заключенные.
Однажды в тюрьму по какому-то поводу прибыла весьма влиятельная чиновная особа. И вот как приняли здесь этого вельможу, привыкшего одним взглядом своим внушать низкопоклонство:
