Почет ему во всех местах, Поклоны, раболепный страх; Величием блистали Его глаза и грудь в крестах. Явился он в тюрьму — но ах! В тюрьме пред ним не встали. Старик смотритель побледнел, Но встать заставить не сумел. И ожидал с испугом, Чем разрешится кутерьма... Что делать? Русская тюрьма Встречает по заслугам. С каждым днем протест делается все более активным. Заключенные перестукиваются, они находят самые хитроумные способы общаться друг с другом, предавать за стены тюрьмы сведения о себе и получать вести из внешнего мира. Они потрясены кровавыми событиями, происходящими в городе и в стране. Они договариваются заявить об этом громогласно.
Тюрьма поет... Она — чудовищный орган Вся сверху донизу, до карцеров подвальных, И рвется на простор мелодий ураган, То торжествующих и грозных, то печальных. В них слышен зов трубы на бой, кровавый бой, От мира старого в них клятва отреченья, И плач, рыдание над родиной-рабой, Народной мести крик, и стон, и боль мученья... Тюрьма поет, дрожит, мелодии звенят... На миг забыты гнет, побои и нахальство, Отравы злых обид, тоска, неволи ад... Но... всполошилося трусливое начальство. Ему привычнее бряцание оков, А песня вольная — разгул крамольных шаек, Гей, в камеры ввести полсотни казаков И не щадить нагаек! Но и на эту кровавую полицейскую меру заключенные отвечают еще большим сплочением и своей последней, крайней контрмерой.
Два раза приходил смотритель. Прокурор С утра до вечера звонил у телефона И сам пожаловал в тюремный коридор, Чтоб речи к нам держать о святости закона. Его не слушали. Угодливый софист, Что мог он нам сказать, готовым пыткой, болью, Страданьем доказать, как справедлив и чист Протест горячий наш, наш вызов своеволью! И крикнула тюрьма! Немой, беззвучный крик, Безмолвный приговор ударил словно молот! И новый страшный гость к нам в камеру проник: Безжалостный палач — худой и бледный голод. Он жадно мозг сосал и кровь по капле пил, Пытал и искушал всей силой искушенья. Терпели молча мы, никто не уступил, Никто не отступил от братского решенья. Но были мрачны все. Болезненный отлив Землистой тенью лег на высохшие лица. Никто уж не вставал... Потом — голодный тиф, — И переполнилась тюремная больница. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Эти стихи Ивана Воронова нигде не публиковались, хранятся в архиве.
Есть у Ивана Карповича стихи о приговоренном к смерти, об убитой в тюрьме девушке, о расстрелянных, об ожидании казни, о казненном юноше, который был светел и чист, как ребенок.
Но трагический тюремный цикл венчают строки, полные неколебимой веры в торжество свободы и правды:
Близок день великих перемен, Мир и люди снова будут юны! Мне поют об этом камни стен И решетки кованые струны. Увы, день великих перемен был совсем не так близок, как мечтал поэт. До Великого Октября оставалось больше десятилетия.
