Должна честно признаться, в тридцатые годы в моем отношении к дяде Ване возникли противоречия.
Я, как в детстве, любила его и восхищалась им. Но теперь его всесторонняя образованность словно бы тяготила меня. Иногда я чувствовала себя перед ним такой серой, такой невежественной. Мне порой до отчаяния было обидно, что я никогда не буду знать ни половины, ни, может, десятой доли того, что знает он. Мне прямо казалось немыслимым, что человек способен впитать столько знаний из самых разнообразных областей науки и искусства и так свободно находить в кладовых своего мозга именно то, что в данный момент понадобилось. Случалось, я комкала возникшую между нами беседу, уклонялась от ее продолжения, стыдясь обнаружить скудость своего багажа не только из истории или философии, но даже из литературы.
Я безоговорочно капитулировала перед ученостью Ивана Карповича.
Это все с одной стороны. А с другой...
Во мне возникла и постепенно укреплялась вначале даже пугавшая меня дерзкая убежденность, что в чем-то я сильнее дяди Вани. Будто я знаю что-то, оставшееся неведомым ему. Что именно, я в то время не смогла бы вразумительно объяснить. Но ход мыслей был примерно таков: «Вот ты, дядя Ваня, профессор, пусть даже академик от статистики. Тебе доподлинно известно количество земли у крестьян четырех губерний, ныне объединенных, слитых в Центрально-Черноземную область, равную нескольким европейским государствам, вместе взятым. Ты досконально подсчитал все сохи и бороны, все однолемешные и двухлемешные плуги и тракторы, уже появившиеся на полях. И лошадей, и коров. И, не сомневаюсь, навоз от крупного и мелкого рогатого и безрогого скота, ибо это резерв будущих урожаев.
Но, дорогой и уважаемый мой дядя Ваня, ты не был в деревне зимой двадцать восьмого года, когда впервые были применены «чрезвычайные меры» против кулачества. Ты не ходил с комиссией из крестьянской бедноты откапывать ямы, где гнил хлеб, спрятанный кулаками.
Это не тебе пришлось однажды очутиться в запертом изнутри амбаре с глазу на глаз с побелевшим от ненависти кулаком Антоном Гожиным и его хищно ждущими отцовского сигнала тремя сыновьями. В ту минуту понять не сознанием, а словно каждой клеткой холодеющего тела: отсюда живой не выйти!
А вот вышла. Значит, не выдала себя! Значит, испугался матерый кулачина! Устрашился. Не меня, конечно, маленькой комсомолки, а того огромного, могучего, что стояло за мной.
И еще не забыть до конца дней.
Два месяца, февраль и март, из двора во двор ходила комиссия. В каждую дверь достучались, каждую живую душу растревожили, зажгли огоньком надежды на лучшую долю. Будто бы развеяны последние сомнения. Все решено, обговорено на собрании новорожденного колхоза.
Бедняки со своими женами первые принесли доски, поделали закрома в церкви. Засыпали семенным зерном.
Может, неделя прошла. Не больше. И вдруг среди ночи — набат!!!
«Где горит? Что горит? Общественное зерно? Да ведь церковь-то каменная!»
Ничего не горело. Это бабы, те же беднячки и середнячки, кто их там разберет в куче, сбежались на паперть. Просунули в дужку замка веревку и повисли на ней всем скопом. Заглушая колокола, кричали, орали, выли:
«Ми-ром! Ми-ром!»
«Все виноваты!.. Никто не в ответе!»
Дорвались до зерна, гребли прямо подолами. А девчушку, пытавшуюся удержать, урезонить, остервенелая толпа чуть не растоптала.
Утром те же дремучие бабы скорбели над потерпевшей, обкладывали ей грудь и спину, руки и ноги наговоренными травами.
Но как трудно, как нечеловечески трудно было начинать все сызнова».
Вспоминая эти не такие уж давние события, я, естественно, считала, что участники великого перелома в деревне были бойцами переднего края, а люди, сидевшие в аппарате, — тыловиками.
Ошибка моя заключалась вот в чем.
Я мысленно говорила дяде Ване: «Ты там не был. Ты не видел». И думала, что поэтому его знание ограниченно.
А было как раз наоборот. Он знал не меньше, а больше многих из нас, самозабвенно насаждавших и по своей же вине или беде терявших младенчески слабые колхозы.
Нам, как тогда называли — уполномоченным обкома, райкома, открывались отдельные факты, явления, события. Обобщать их способны были только выдающиеся умы, дальновидные политики. Руководители. Они и делали это иногда, впрочем все же с запозданием.
Статистика должна была помогать воспроизвести из разрозненных фактов целостную картину.
Иван Карпович видел положение в деревне своим внутренним зрением. Это видение дали ему цифры.
Он мужественно сообщил о сокращении посевных площадей, об уменьшении рабочего скота, о падении урожая. Сообщил свойственным ему точным языком цифр.
И... пострадал.
Цифры, указанные в сводках статистического управления, не устроили некоторых областных начальников, ослепленных победным шествием сплошной коллективизации. Воронова обвинили в очернительстве. Его сняли с работы. Уволили...
