Но я клятвенно уверяю, что ни разу в тот июльский день нам не довелось видеть на лице Шоу его запечатленную на всех ранее известных фотографиях саркастическую усмешку. Его улыбка была мягкой, доброй, приветливой.
И тут дядя Ваня в радостном озарении восклицает:
— Значит, у нас он стал самим собой, настоящим! Ведь только буржуазное мещанство считает его клоуном. А революция поняла его истинную суть.
— Клоуном? Неужели в Англии называют его так? Почему?
— Не называют, а обзывают, — поправляет дядя Ваня. — Защитная реакция против его обличений. Ведь он кто? Ниспровергатель!
Дяде Ване нужно было все-все о Шоу. Но, признаться, там, в коммуне, мое внимание было особенно приковано к леди Астор.
Бернард Шоу в своей юбилейной речи отрекомендовал советским людям супругов Астор как незадачливых людей, обремененных фантастически огромным состоянием исключительно по вине английского пролетариата, не успевшего освободить их от этого неудобства. Это — в шутку.
А что было всерьез — мы знали сами. Миллионершу, видного деятеля партии консерваторов, первую женщину в английском парламенте — леди Астор обуревала неодолимая тяга к публицистике, ненасытная жажда охаивать Советский Союз.
Какое бы найти исчерпывающее слово, чтобы определить поведение леди Астор в коммуне? Дотошная? Нет! Дотошный человек — это знающий все до точности. В этом понятии заключен положительный смысл.
А для леди точность, истина были хуже печеночной колики. Она ничему не хотела верить, во всем искала фальсификацию. О, как же она рыскала, шарила придирчивым взглядом!
— Настырная! — говорит сегодня Филипп Иванович Наседкин.
Пожалуй, это меткое определение. Не в бровь, а в глаз!
Даже к самим коммунарам леди приглядывалась подозрительно — не переодетые ли это горожане?
Тут произошел маленький забавный случай.
Я уже упомянула, что приехала в коммуну если и не самовольно, то вроде бы напросилась. Поэтому старалась не лезть на глаза начальству, а была всегда там, где людей погуще. Но вот выпал такой момент: коммунары почему-то раздвинулись, и я внезапно очутилась прямо перед заокеанскими гостями.
В разоблачительном восторге леди Астор чуть не ткнула пальцем в мое пенсне: «Это не крестьянка, это — интеллигентка!»
Ах, как ей хотелось, как ей нужно было установить обман, найти подделку!
Но «догадливой» леди толково объяснили, что да, это журналистка, молодая писательница, а отец ее сельский учитель, по происхождению крестьянин. У нас, мол, теперь интеллигенция тоже своя, народная.
На животноводческих фермах леди устроила коммунаркам целый допрос. Надеялась обнаружить принудительный труд. Пыталась вымогать признания, что в Америке жилось лучше. Безуспешно!
«Репей липучий!» — обозвала ее в досаде одна телятница. Понятно, это была реплика в сторону. Коммунарки говорили с леди очень вежливо, обращались предупредительно, как положено с гостьей. Но свою убежденность в правоте большевизма и в преимуществах коллективного труда не дали поколебать ни на йоту. За годы эмиграции хлебнули они вдоволь «сладкой жизни» в самой богатой капиталистической стране.
Леди Астор принялась уверять женщин, что в Англии труд рабочих хорошо оплачивают, они грамотны и культурны. Ответила ей доярка Мария Кардаш. Насчет высоких заработков она усомнилась: «Вряд ли все. Небось и безработных хватает». А просвещенность английских рабочих искренне одобрила: «Это хорошо, что культурные. Скорей революцию сделают».
С леди Астор едва не приключилась истерика. Ее «Нет!.. Нет!.. Нет!..» раскатывалось по коровнику.
— Может, все-таки Марию Кардаш проинструктировали? — придирчиво спрашивает дядя Ваня.
— Не думаю, — говорю я. — Ведь кто мог знать заранее, с кем именно леди захочет беседовать!
— Но, может, она успела прочитать юбилейную речь Шоу?
— Вряд ли... Газеты пришли поздно. И до них ли было, когда в коровнике работы по горло!
— Тогда молодец эта Мария! Значит, высказала свое личное мнение. А ведь в речи Шоу есть слова, имеющие прямое отношение к этой теме.
Дядя Ваня показывает мне отчеркнутые им в «Правде» строки: «Нам, англичанам, должно быть стыдно перед Россией, ведь Маркс когда-то предполагал, что революция произойдет прежде всего в Англии...»
Я продолжаю делиться с дядей Ваней всем, что сумела разглядеть и услышать.
Гости осматривали хозяйство коммуны и бытовые службы. Бернарда Шоу интересовала экономика: количество земли и скота, машинный парк, производительность труда, распределение материальных благ. Председатель коммуны Табала и его заместитель Федор Митрофанович Баскаков все обстоятельно объясняли, называли цифры. Разговор шел по-английски. Но и тем, кто не владел языком, о многом говорили интонации собеседников, их жесты, выражения лиц.
Иногда Шоу что-то переспрашивал, в глазах мелькали искорки задора, и тут же все его черты озаряла радость. Это было лицо человека торжествующего, удовлетворенного тем, что его предвидение оправдалось, что он нашел здесь именно то, что ожидал.
