Надо полагать, что леди Астор не представляла советских людей дикарями-папуасами, как та сотрудница американской конторы из фильма «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков»: ведь годы-то уже были не двадцатые, а тридцатые...
Тем забавнее было видеть, как, заметив в окне станции пишущую машинку, леди буквально превратилась в вопросительный знак. Право, в эту минуту наша знаменитая гостья уподобилась наивному мистеру Весту. Словно бы и она ожидала, что в России, как двести лет назад, даже деловые бумаги в учреждениях пишут... гусиными перьями. И вдруг в глуши, в сельскохозяйственном районе, такая техника. Невероятно!
Нам подумалось, что, быть может, леди шутит, разыгрывая изумление. Но, пожалуй, это было всерьез. Недаром же великий сатирик Шоу высмеял крайнюю неосведомленность англичан о жизни и нравах, культуре и быте большевистской страны.
В речи на своем юбилее, отпразднованном 26 июля в Колонном зале в Москве, Шоу комически изобразил отчаяние родных, умолявших безрассудных путешественников не рисковать жизнью. А когда все доводы были исчерпаны и уговоры не помогли, «они наделили нас громадными корзинами и пакетами с продовольствием, чтобы мы не умерли с голоду. Они принесли нам постельные принадлежности и все движимые блага цивилизации... Железнодорожное полотно от границы до Москвы усеяно предметами, которые мы выбрасывали из окон...» — с мальчишеским озорством говорил Шоу.
Очень правдоподобная шутка! Думается, в назидание своим высокомерным спутникам он и впрямь мог швырнуть в открытое окно вагона какой-нибудь бытовой предмет, ну, допустим, вилку. Ведь сразу же, еще в ресторане поезда, выяснилось, что в большевистской России пищу едят не прямо руками, а с помощью тех же приборов, что и на цивилизованном Западе.
Встречая Шоу в Кирсанове, мы еще не читали его речь, но к вечеру «Правда» была уже в руках у многих.
Бернард Шоу. Теперь, когда опубликовано столько книг и воспоминаний о нем, мне трудно высвободить из-под этих напластований свое первое непосредственное, зримое впечатление.
Товарищ моей литературной юности Филипп Наседкин давно москвич. Сидим в его кабинете, вспоминаем, дополняя и поправляя друг друга. А я еще пересказываю и читаю Филиппу Ивановичу, каким помнят Шоу его соплеменники и русские друзья.
Из литературных портретов Шоу наиболее достоверным мне представляется тот, что нарисован Михаилом Ивановичем Майским. Ведь его общение с неизменным другом нашей страны продолжалось целых одиннадцать лет: с декабря 1932 года по сентябрь 1943‑го, все то время, когда Майский был послом Советского Союза в Англии.
Майский так рассказывает о Бернарде Шоу:
«Он был очень высок, костляв, и невольно казалось, что тело у него складное. Это тело было в непрерывном движении. Шоу не мог долго сидеть на стуле, часто вскакивал с одного места и пересаживался на другое или начинал торопливо ходить на своих длинных, тощих ногах из угла в угол. Особенно неспокойны были его руки. В такт своим словам Шоу то выбрасывал их вперед, то подымал кверху, то раздвигал в стороны, но больше всего он любил звонко хлопать тыльной частью правой ладони по внутренней стороне левой. Точно заколачивал свои мысли в голову собеседнику, как заколачивают гвоздь в стену. Это был любимый жест английских ораторов на небольших уличных митингах. Впоследствии я узнал, что тут не было никакой случайности: в молодые годы Шоу часто выступал на рабочих собраниях, в клубах, в Гайд-парке. На красном лице писателя с густыми нависшими бровями сверкали — именно сверкали! — колючие насмешливые глаза. Большая седая борода свешивалась на грудь».
Нас охватывает раздумье. Будто сверяем портрет с оригиналом, с тем Шоу, которого хоть и больше сорока лет назад, но все же видели мы сами, ведь и вправду сами.
...А тогда, в тридцать первом, возвратившись в Воронеж, я водопадом обрушила свои живые впечатления на дядю Ваню. Он был ошеломлен:
— Ты?! Ты видела Бернарда Шоу?
Это прозвучало так, что мне представилось, будто я сразу выросла в глазах дяди Вани. Самая малая причастность к большому событию словно бы делала и меня значительной.
Но вместо радости и гордости я ощутила запоздалое раскаяние. Как же это я не догадалась никому напомнить о дяде Ване? О нем забыли... А он по своей болезненной скромности не помыслил «предложить себя».
Конечно же дядя Ваня имел неизмеримо больше прав, чем я, побывать в Кирсанове. Он знал Англию и по-своему любил ее, хоть и многое оценивал критически, свободно владел языком, знал и любил английскую литературу. Наверняка наш гость нашел бы в нем интересного собеседника. А для дяди Вани какое было бы счастье...
Но упущенное, потерянное стало необратимым.
Мне тогда до боли захотелось, чтобы он хоть моими глазами увидел, хоть воображением дополнил и мысленно соприкоснулся с человеком, столь много для него значащим.
Торопливо, взахлеб я описываю внешность Шоу — «высокий, худой, как Горький», его глаза, бороду, его теплую, ласковую улыбку.
— Теплая, ласковая?.. Гм... — вроде бы недоумевает дядя Ваня.
