За сорок два дня до Победы погиб на фронте мой старший сын Александр. До этого умерла сестра Нина в эвакуации. Пришли вести, что брат Алеша, наш семейный летописец, в детстве прозванный статистиком, погиб еще в первые дни войны в районе Бреста; что в 1943 году умер мой муж Сергей на постройке оборонительного рубежа.
Трудно, почти непосильно было нести груз горя.
Но живые нужны живым! И это не давало онеметь, отупеть в безнадежности. Повседневные будничные заботы о младших членах семьи, что, осиротев, остались на моих руках, требовали сил, и физических, и душевных.
И писать хотелось. Прежде всего о родном городе, не растоптанном, не убитом врагом, о простых мужественных людях, поднимающих его из руин.
Так пришла радость труда, пробились в душе сквозь камень отчаянья, сквозь щебень разбитого прошлого молодые зеленые побеги.
И минул еще не один год.
И в какой-то из дней, кажется в сентябре, появились у меня в квартире две девчурки лет по двенадцати-тринадцати.
— Ольга Капитоновна, — спросила старшая, — верно ли, что вашу тетю Анастасию Карповну расстреляли?
— Что вы, девочки?! Кто вам сказал? — Я стояла потрясенная.
— Нас из отряда прислали. Анастасия Карповна до войны в нашей школе преподавала немецкий. А когда пришли фашисты, говорят, они заставляли ее работать переводчицей. Она отказалась. Ее повели расстреливать...
— А мать хотела ее заслонить, и ее тоже убили.
— Мы историю пишем, у нас в Ленинской комнате уголок героев, — объяснили пионерки. — Расскажите, пожалуйста.
— Девочки, милые, да ничего же я не знаю. Где вы слышали? Кто это видел? Кто рассказал, кто?
Девочки не смогли ответить — кто. Ходит в народе легенда, будто бы крестьянки из Рыкани слышали от наших разведчиков, проникавших в город. Будто бы рассказывал кто-то учительнице Антонине Васильевне, ныне покойной.
Ищут юные следопыты, тянется нитка, тянется и рвется...
И мне тоже не удалось установить ничего достоверного, как ни пыталась.
В одну из своих поездок в Подмосковье рассказала об этой легенде Надежде Федоровне.
Она сказала:
— Было ли так — мы не знаем. И никто, вероятно, теперь не узнает. Сколько подвигов остались неизвестными, безымянными! Подумай хорошенько, вспомни Настин характер, бабушкину натуру. Ты их обеих всю жизнь знаешь. Я — меньше. Но скажу уверенно: так могло быть!
Я вспоминаю. Милая, эфемерная, болезненная Настя. Со своими уже старомодными пристрастиями к музыке Мендельсона, к песенкам Вертинского. А внутренне нравственно стойкая, всегда верная данному слову, принципиальная, самоотверженная. Конечно, в решающий момент, если выбор стоял между предательством и смертью, она предпочла бы смерть!
А бабушка, Дарья Петровна?
Надежда Федоровна говорит, что там, в бомбоубежище, это уже была только тень человека.
Но я действительно лучше знаю бабушку и даже ее физические резервы. В годы уже глубокой старости каждая простуда сопровождалась у нее воспалением легких. После благополучного исхода шестой болезни врач сказал Насте: «Обольщать вас не буду. Седьмую пневмонию она не вынесет».
Она поборола и седьмую! Это было весной сорок первого. И потом еще вязала, лежа, носки солдатам. И стала выходить во двор на лавочку — подышать.
Бабушка! Я много писала о ее семейном деспотизме, властности, о духе собственности, обуревавшем ее. И лишь вскользь обмолвилась о дошедшем до меня глухом предании, что в 1905 году, во время черносотенного погрома, она укрыла у себя в доме метавшегося по улице, обезумевшего от страха еврея.
Откуда-то из подсознания выплыли мысли, ощущения моей ранней-ранней юности. Думалось тогда о бабушке: не вся она в будничных мелочах, в житейской суете, есть в этой натуре такая сила, что открывается, лишь когда бушует ураган, когда небо рушится на землю.
И вот будто вижу я свою бабушку, Дарью Петровну, в час последнего ее испытания.
Будто бы стряхнула она с плеч годы, поднялась с ложа немощи, выпрямилась во весь рост и пошла рядом с дочерью под дулами немецких автоматов. А в саду, на роковом рубеже, обернулась лицом к врагам: «Вон из нашего дома, с нашей земли! Вон, проклятые!» И кинулась на них, яростно потрясая иссохшими руками. Девяностолетняя, безоружная.
Не только дочь она хотела заслонить своей грудью, но и всю Россию, всю родину.
Верю, так могло быть!
Но могло быть и по-другому.
Не шла, а тащили, волокли волоком. И слова крикнула другие: «Меня, меня, ироды! Ее не смейте!»
А они по-немецки деловито, по-эсэсовски зверски сначала в дочь, на глазах у матери, дали автоматную очередь и уж вслед за тем старуху — по голове прикладом. Землей все-таки забросали слегка — из санитарных соображений.
И вот спустя полгода торчит из ямы нога в памятном соседям ботинке с резинками.
Никто не расскажет, как было. Нет свидетелей.
