А прямо напротив нас прочно, осанисто стоял бывший главный бабушкин дом на высоком каменном фундаменте. Он был продан какому-то учреждению в тридцать первом году, как тогда говорили — с начинкой, то есть со всеми прочно осевшими квартирантами. Бабушка освободила, по условию, только свою квартиру.
Долгие годы она была домовладелицей, полновластной хозяйкой, а одновременно слугой и рабой своего дома и двух флигелей.
Красный флигель она оторвала от сердца хоть и с болью, но утешалась, что самое важное — это дом, а дом незыблем.
Но когда пришлось продать и дом, бабушка, внешне смирившись, долго не могла перестроиться. Ведь она осталась жить тут же, почти в центре своего бывшего двора, но теперь ей лично принадлежал только кусочек этого двора, бугорок и площадка в несколько квадратных метров.
Вначале бабушка не спускала глаз со своего бывшего дома, тревожилась и волновалась, видя проржавевший угол железной крыши, неисправную водосточную трубу. Она болела душой, жаждала вмешаться, но подавляла свои порывы. Как бы худо ни было дому — это теперь ее не касалось. Каждый мог оборвать: «Не твое, бабка, дело!» Так, именно так представляла я себе ее мысленное самоунижение.
Никто никогда не обошелся с ней грубо. Бабушка сама выдумала, сочинила такую обидную возможность и стала понемногу охладевать к дому, привыкать относиться к нему безразлично.
Дом был тот же, стоял на своем месте. Но от ее жизни он отделился. Стал почти нереальным, уходил в прошлое, как корабль за горизонт...
И вдруг в тот, в черный день войны мне показалось, что бабушка смотрит на дом какими-то благодарными глазами.
Это было нелепицей. Я просто отмахнулась от нее: не хватало душевных сил на разгадку психологических ребусов.
Бабушка участливо спросила:
— Оля, вы роете во дворе щели?
— Конечно, — ответила я рассеянно, — все роют.
— Мы — нет, — сказала бабушка с нескрываемой похвальбой. — У нас собственное бомбоубежище!
По возрасту своему, да к тому же выросшая в трудовой семье, я никогда не имела случая наблюдать жизнь дворянства или так называемого в прошлом «света». Но книги давали пищу воображению. И представилось мне, что вот именно так, всеми силами стараясь сохранить престиж, могла похвастать какая-нибудь обедневшая аристократка: «У нас собственный выезд!»
Я засмеялась и обняла бабушку. Бедная, милая, жалкая... Она впадала в детство. Она тщеславно гордилась подвалом своего бывшего дома...
Вышла во двор и тетя Настя, тоже посидела рядом с нами. Грустно молчали, думая о близкой разлуке, о неизвестности, ждущей впереди.
— Смотри не уезжай не попрощавшись, — давала строгий наказ бабушка. Таким тоном говорила она в давние времена Оле-девочке: «Не вздумай убежать на речку без спросу».
Настя рассудила трезво:
— Простимся сейчас. Дадут вам сигнал — эшелон не будет ждать опоздавших.
Той ночью по бесконтрольной прихоти каких-то участков мозга приснился мне бабушкин подвал. В детстве мы с Сашей и Колей не называли его иначе как подземельем. Имя это заслужил он своей величиной, мощными стенами и сводчатым потолком.
Наша фантазия, питавшаяся вначале сказками, воздвигала в подвале груды сокровищ, бросала туда волшебное огниво, а заодно и лампу Аладдина, поселяла чудовищных собак с глазами как чайное блюдце и как мельничное колесо.
Спустя положенное время обитателями подземелья стали граф Монте-Кристо и другие несправедливо заточенные узники. А когда в «Ниве» мы увидели репродукцию картины «Княжна Тараканова», какое-то, правда недолгое, время нами владела идея устроить в камере подвала наводнение. Трагическую роль княжны с восторженной готовностью брала на себя я...
Могу представить ужас бабушки, если бы она хоть на мгновенье проникла в наш блистательный замысел. К счастью, мы не проболтались, и бабушкин покой не был нарушен.
Домовладелица Дарья Петровна гордилась своим подвалом. И гордилась не зря. Подвал был великолепным сооружением. Состоял он из двух отделений. Дальнее, меньшее, занимала своими хозяйственными припасами бабушка. Там хранился картофель в специальном закроме, в куче песка была зарыта морковь, там стояли кадки с квашеной капустой и солеными огурцами, банки с маринованными грибами, бутыли с томатным соусом.
Если отвлечься от кадок и банок, вполне можно было представить эту каменную комнату и монастырской кельей, и тюремной камерой. Тем более что плотная, без единой щели дверь ее всегда была заперта на тяжелый замок.
Ближнее, большее, отделение подвала было разделено на клетки легкими тесовыми перегородками и находилось в пользовании квартирантов. На дверях клетушек жильцы соответственно своему характеру вешали замки различной формы и конструкции. По мнению моих братьев, их все легко было отомкнуть гнутым гвоздем. Понятно, это было чисто теоретическое суждение.
Некоторые беспечные квартиранты предназначенные для запора ушки завязывали обрывком веревки или просто втыкали в них щепку. Бабушка таких не уважала. Но, в сущности, даже и в щепке не было необходимости. Две обитые листовым железом двери подвала — одна наружная, другая пятью ступенями ниже — замыкались накрепко.
