А я — новичок. Мне что ту, что иную машину — все равно осваивать. Согласился. Василий Михайлович Фролов, наш колхозный инженер, стал со мной отдельно занятия проводить.
«Вот, — говорит, — смотри, ничего тут особо хитрого нет: у него двойная рама, а в середине поршень. И прижимная плита, чтобы уплотнять сено. Забирает он сено подборщиком, подает в мялку. Сено стремится сохранить Свой объем, а поршень его сжимает. Вязальный механизм вроде как у швейной машины, только иглы две. Проволока закладывается в барабан сразу на двух катушках, по тридцать шесть килограммов на каждой. А мотор наверху, на площадке. Вот видишь, и баранка — рулевое управление, и тормоз».
За недолгий срок машину я понял и стал на ней работать. Поначалу сильно умаривался. И не то чтобы руки или ноги уставали, а каждая жилка во всем теле — нервная система, что ли.
Но это не потому, что я попал на пресс-подборщик. И на комбайне в первые дни так же себя чувствуешь. Все время ушки на макушке: не скребет ли где железо об железо, не тарахтит ли в барабане. Глаза все проглядишь — не напороться бы на какой посторонний предмет.
А когда обвыкнешь, напряженности будто не было. Истаяла, как роса на траве. Все становится простым и ясным. Видишь не только рычаги, цепи да гайки, но и всю картину работы, и всю окружающую местность.
Так и я все увидел.
Луг у нас вперемежку с лесом, и речка тут же — в прятки играет. Пройдешь машиной один гон — и ты на опушке. Ландыши давно отцвели, но кажется, еще наносит ветерок их дыхание. Шиповник только что стоял такой розовый, будто в зарю окунулся, а теперь заря с кустов на землю пала. Сесть бы на этот ковер с любушкой в обнимку да соловьев слушать. Они тут безо всякой дисциплины средь бела дня свищут.
Развернешь машину в обратный путь — речка из-под старой вербы вынырнет, течет не течет, лилий на ней — как гусенят на ферме. Но, между прочим, учитель-пенсионер Черемухин — его все село Гаврилычем зовет — говорит, что слишком большая флора для реки вредна — заболачивает ее.
На лугу сено скошенное, подсохшее лежит в валках. Самоход мой движется: подбирает и прессует, подбирает и прессует и тюки рядками кладет, как комбайн копны. А следом двое колхозников кидают их вилами на машину.
Красивая картина! И чувствую я себя не зрителем, а как главное действующее лицо. Воздвигся на штурвальной площадке и возомнил. Капитан. Нет, хватай выше — царь природы!
Все мне будто бы покоряется. Пожелаю — облака на небе в один стог смечу, велю дождю по графику идти. Задумаю — речку из тины, из ряски выпростаю, отомкну родники на дне, налью до крутых бережков живой водой.
Вот куда меня воображение занесло. В какие масштабы.
В статьях иногда пишут: мечта — крылья человека. Сам Владимир Ильич советовал мечтать, чтобы представить коммунизм явственно и бороться за него.
Но я так думаю: мечтать надо разрешать только умным. Из их фантазий лет через сто космические ракеты получаются и всякие полезные вещи.
А если, например, бюрократ замечтает, он непременно придумает для украшения планеты себе памятник при жизни поставить. А если первобытный балда, как я, — тут такое сотворится чудо-юдо... курам на смех, людям на потеху.
Вот прессую я в тот июньский денек сено, и что-то надоело перед самим собой нос задирать. Здраво говоря ни облаками, ни соловьями дирижировать я пока не в силах. Вся моя власть над природой — в машине, на которой я сижу. Что она умеет, только то и я могу.
Стало мне от этих мыслей скучно. Подумаешь, премудрость какая — подгребать траву и в тюки связывать! А потом злость разобрала не то задор. Захотелось какую ни на есть проявить инициативу, свою, личную.
Издалека вижу, стоит куст конского щавеля. Его косилкой обошли, побоялись нож порвать. Я к нему вслух обращаюсь: «Чего ты, сорняк, тут торчишь, у фуражной растительности площадь отнимаешь? Сейчас я тебя стопчу!» Наехал машиной и стоптал.
Метров через сто дикая мальва разлопушилась. Подмял и ее.
И вдруг перед самым подборщиком ужак — желтые уши — на солнышке греется. Тут я и сказать ему ничего не успел: сразу — хоп! — подгреб и запрессовал вместе с сеном.
Двигаюсь дальше, но мысли за ужака зацепились. Вылезет или нет? А если задохнется, пользу или вред я сделал, что его уничтожил? Один наш мальчишка в книжке читал, будто есть такие страны, где ужей вместо кошек держат — мышей ловить. Трудно поверить. Кошка — животное ласковое, домашнее, а ужак — тьфу, гад ползучий!
Что молоко они, как кошки, любят — это многие уверяют. Наша бабушка рассказывает: лично ее корова однажды с займища с пустым выменем пришла. Пастух видал — она легла отдохнуть, а ужак присосался и выдоил.
Дядя бабушку дразнит, говорит: старух медом не корми — дай им сказку про змея. То змей Еву искушал, то малых детей обидел, без молока оставил.
Насчет Евы я не в курсе, может, та легенда сложена, чтобы люди опасались гадюки. Но по второму вопросу легко понять, что пастух сваливал на ужака свою халатность. Небось дрых без задних ног, а та корова отбилась от стада и блукала где-то, где ущипнуть нечего.
