Говорит серьезно, смотрит строго, а губами прижимает улыбку. Не поймешь, то ли она вправду мне приказывает выход искать, то ли шутит.
С тем и уехала, оставила меня в недоумении...
Оглядел я луг. Нельзя ли что-нибудь придумать? Вижу — безнадежно. Весь ряд уже в скирд свезен. А если бы и нет?.. Положение как у того вора из рассказа Конан Дойла, что заставил гусака проглотить голубой карбункул, а потом не мог его опознать. Гусаки все одинаковые. Поди угадай, какой из них с драгоценной начинкой. Пока не распотрошишь, ничего не известно.
В этот момент я подумал: «А что, разве тогда рентгена не было? Просветить бы надо...» И самому стало смешно: вор гонит стадо гусей на рентген! Потом другая мысль. Чудной все-таки язык у англичан: по-нашему «карбункул» — это самый вредный чирей, а по-ихнему — драгоценный камень.
Отвлекся немного этими посторонними мыслями. Продолжаю работать. Нет, опять внутри засосало. Всякие старушечьи басни на ум лезут. Бабушка уверяет: если беременная женщина от испуга ахнет, у ребенка будет родимое пятно. Что ее испугало, то и оставит свой знак. Есть в селе одна девчонка, у нее возле правого уха вроде мышонок прижался. Рыженький, мохнатый. Этим фактом и козыряют. Говорят, у матери в волосах летучая мышь запуталась, когда она вечером белье с веревки снимала. Вот дремучая темнота!
Какую, однако, мету ужак оставит? Может, два клейма, как у него на голове? А что, если моя Роза...
Промаялся так до захода солнца. Приехал домой. Розы нет. Она на вечерней дойке.
У нас в шкафчике поллитровка была припасена для всякого непредвиденного случая. Хватил я, сижу, хлебом с чесноком закусываю.
Входит Роза. Взглянула на эту картину, спрашивает тактично:
— С горя, Вася, или с радости?
Она у меня такая, справедливая. Зря шуметь не станет. Сначала разберется.
Не решился я в своей дурости признаться, говорю:
— В работе напортачил.
Она успокаивает:
— Не расстраивайся, Васек. С каждым может случиться. Помнишь, как у меня теленочек пал?
Еще бы не помнить! Через того паршивого телка я весь месяц, а может и дольше, как кролик ходил — красноглазый: недосыпал. Коровы телиться начали, Роза и упустила одного, слабенького. Плакала, рекой разливалась. Во-первых, жалко, во-вторых, от людей стыдно. Поддразнивают: «Долго, молодайка, нежишься». Так она вскочит среди ночи и бежит на ферму, а я сзади плетусь. Иной раз хочется сказать с досады: «Хоть бы они все передохли!» Однако молчу, терплю. Назад идет успокоенная. Обниму ее за плечи. Хорошо нам. А к пяти утра ей на дойку.
Про ужака я ни Розе, ни единой живой душе не сболтнул. Сначала немного беспокоился: не ославила бы меня Матрена Федоровна. Нет, молчит, вроде забыла.
Село наше на крутом взгорье. Вся заречная сторона, со своими лесами и перелесками, со своими лугами, как на ладони. Тот злополучный скирд я среди других нашел и крепко приметил. Решил вести за ним наблюдение. Может, на мое счастье, уйдет в госзакуп или конезавод его приторгует. Да где там!
Пришла моему скирду очередь только в декабре. Вижу, грузят его и подают — куда бы вы думали? — на молочнотоварную ферму!
Вечером я говорю жене:
— Розочка, разбуди меня завтра, как сама встанешь. Мне надо проволоку из-под тюков собрать, я за нее материально ответственное лицо.
Получилось почти правдоподобно. Мы в колхозе боремся за бережливость, чтобы никто даже обрывок веревки где попало не бросил.
На ферму пришли вместе, еще до света. Я сразу к тюкам. Развязываю, проволоку для порядка в кучу складываю. Сено перетряхиваю. Наготовил большой ворох. И — домой: доспать часок. Мне-то в мастерскую на ремонт к восьми.
На другое утро я опять возле своих тюков. И на третье, и на четвертое. Стала надоедать мне эта канитель. Даже известные из литературы примеры не помогают. Думаю, у конандойловского вора интерес был — он охотился за карбункулом. Остап Бендер и поп Федор мечтали в стульях найти бриллианты. А что я ищу? Какое сокровище? Вспомнишь про него — плюнуть хочется!
Однако терплю, продолжаю нянчить тюки. С доярками балагурю:
— Вас, девчата, жалко: боюсь, как бы вы проволокой свои ручки не порезали.
Они хохочут:
— Верно подметил! У доярок да у свекловичниц самые нежные руки.
— Так у вас же электродойка!
— Доим научно. А вот коровам хвосты подчищать аппарата пока нету. Видишь, навозу сколько. Дед Игнат не справляется — прихварывать стал.
Я понял намек. Взял вилы, ознакомился немного с ихним коровьим цехом. Девчата правы. Механизаторам тут дел еще хватит!
Спустя, может, неделю таскаю я сено в ясли, а жена ко мне с несуразной просьбой:
— Пособи, Вася, доить.
Только этого не хватало! Обратил все в шутку, кое-как отбоярился.
Еще денька через два она опять за ту же песню:
— Пособи, Васек! Я освобожусь раньше, дома что-нибуль лишнее сделаю. Может, рубаху тебе дошью.
Вот лисичка! Знает, что мне хочется новую рубаху. «Э, — думаю, — была не была!» Пошел к ним в дежурку, вымыл руки с мылом. Очень не хотелось облачаться в халат, но тут уж никуда не денешься — закон.
