В общем, хоть ужа с гадюкой не спутаешь, но не спасает его и желтый чепец. Бьют у нас ужаков. Ребята, случается, кидают их в костер. Но не по злобе, а вроде для опыта. Интересуются проверить еще одну побрехушку.
Задумался я на эту тему и не заметил сразу, что в подлеске остановилась наша колхозная «Победа». Увидел: Матрена Федоровна уже у скирдовальщиков в машине стоит. Подхватила тюк вилами, подает наверх... А его стандартный вес — сорок килограммов. Для степного сена. Луговое не так плотно трамбуется, значит, чуток полегче. Да и скирд еще был невысок. Все-таки, хоть и бывшая трактористка, долго не выдюжила. Спустились все трое наземь, — значит, перекур. Она сняла косынку с головы, обмахивается.
Разговору мне ихнего не слыхать, но догадываюсь, какие там могут быть реплики. Те колхозники — они с Матреной Федоровной в одних годах и в школе вместе учились — должно быть, подшпиливают председателя: «Что, Федоровна, жарко? Испытала наши десять процентов ручного труда? Напишешь теперь в отчете: сеноуборка механизирована на девяносто процентов?»
Матрена Федоровна сцепила руки, вытянула их над головой и вниз повела. Наблюдаю с удивлением: производственная гимнастика, что ли? Так ведь это от сидячего труда руки-ноги затекают, а тут для тяжелоатлетов была зарядка! Хоть и без радио... Она снова таким же манером заносит руки. И я смекнул: стрела! Значит, принцип стогометателя объясняет. Его у нас еще не было, но правление постановило — купить.
Пока я глазел на ту пантомиму, у меня консольный шнек забарахлил — ивовые прутья в него попали. Выкинул их поскорее.
Матрена Федоровна ко мне вдоль валка идет. Остановится, поворошит сено дрючком — смотрит, не сырое ли. Метрах в ста я хотел застопорить. А она сошла с моего пути, подняла дрючок и сигналит им, как постовой на городском перекрестке: движение открыто!
Любит наш председатель пошутить. Но, между прочим, пока я под ее взглядом к лесу гон заканчивал, рубаха у меня на спине взмокла. Чисто ли гребу? Хорошо ли кладу?
Повернул в обратную — отлегло от души. Все в порядке.
Теперь Матрена Федоровна мне сама «стоп» скомандовала. Сошел я с капитанского мостика. Поздоровались, беседуем. Она спрашивает насчет машины. Я высказываю свое сложившееся мнение:
— Прессует — лучше некуда. А вот наклонный транспортер поставлен слишком круто. Немного бы изменить положение, он бы чище подбирал.
— Эге! — усмехнулась Матрена Федоровна. — Быстро же ты у Изаксона начинаешь хлеб отбивать!
Я, конечно, с товарищем Изаксоном незнаком лично и фамилию его в первый раз слышу. Промолчал. Матрена Федоровна мое молчание поняла, поясняет, кто он, откуда, какой выдающийся конструктор...
Поговорили еще о разной технике, о колхозных делах и о личных заботах. Она интересуется, как у нас с домашним обзаведением, не думаем ли покупать шифоньер, а то, мол, в сельпо уже есть восемь заявок, можно еще приплюсовать. Я отвечаю, что с шифоньером пока обождем, еще не заработали, что в него вешать, все на новый дом откладываем. А вот леску не отпустит ли колхоз да шиферу? Она отвечает:
— С кровлей пока трудно, сам знаешь. А лесу дадим. Пенсионерам и молодоженам в первую очередь.
Кажется, все обговорили. Но у Матрены Федоровны такая привычка: если она собрание закрывает или на поле, на току, на ферме, на улице побеседует с людьми, даже хоть с одной какой-нибудь старухой, обязательно на прощание спросит: «Есть еще вопросы к председателю?» И пока не убедится, что все до конца ясно, до тех пор не уйдет.
Вот и ко мне она так обратилась:
— Есть еще вопросы?
Меня вдруг будто кто за язык потянул:
— Матрена Федоровна, правда или нет: если бросить ужа в костер, он маленькие ножки выпускает, как шасси у самолета?
Удивилась она очень:
— В костер? Живого?
Я поясняю:
— Ребята говорят: если сначала прибить вилами, а потом кинуть дохлого, ничего не выйдет, не скажет ног.
Еще больше удивляется:
— Что это ты, Василий? По какому поводу у тебя такие странные фантазии?
Тут я и ляпни:
— Да я, Матрена Федоровна, ужака запрессовал! — И осклабился от уха до уха, даже сам почувствовал, какая дурацкая получилась рожа.
Матрена Федоровна стоит как вкопанная, смотрит на меня во все глаза, будто не узнает. Потом покачала головой, говорит с укором:
— Бросать в огонь живое существо, хоть оно и гад, — это первобытное зверство и варварство. А прессовать... — Молчит, слов не находит.
А меня уже стыд до самых пяток прожег.
— Эх, Василий, Василий, не ожидала от тебя такой несусветной глупости!
Я голову понурил, сам себе противен. Матрена Федоровна опять заговорила, тихо, рассудительно:
— Ты подумай только, что может на ферме случиться. Ведь там женщины работают. И, бывает, некоторые в положении... Развяжет она тюк, увидит ужака — испугается. А если, не видя, ухватит скользкое...
У меня по спине будто холодный ужак прополз, всего передернуло. Ведь и моя Роза тоже доярка! Спрашиваю упавшим голосом:
— Что же теперь делать?
— Вот этого я не знаю. Ты натворил, теперь сам думай, как исправлять.
