Кто-то вспомнил, действительно был во дворе разговор, что чиновник, у которого служит Марфушина мать, задолжал ей жалованье за целый месяц. Сердобольная Ира предложила не брать с Марфуши ничего: «Она маленькая, сколько она там съест!»
Оля не соглашалась: «Этак много найдется охотников пировать задаром».
А Марфуша вдруг вспомнила и с торжеством объявила, что мама обещает дать целую тарелку соленых огурцов. Раздался дружный смех. Казалось, все улажено к общему удовольствию.
Но в Олю будто бес вселился. Дождавшись тишины, она сказала с насмешкой:
— Что ж, уставим стол солеными огурцами, квашеной капустой и будем петь «Маруся отравилась...» (излюбленная песня Марфушиной матери). — Обвела подруг пренебрежительным взглядом. — Только знайте: змеи на этом «кухаркином» обеде не будет!
(Кроме всего прочего, это был нечестный ход: ведь номер факира не мог состояться совсем по другой причине...)
На мгновение девочки онемели. Потом поднялся невообразимый шум. Все говорили разом. Стыдили. Протестовали. Возмущались. И, покрывая все голоса, пронзительно, с каким-то разоблачительным торжеством выкрикивала Манька прачкина:
— Обойдемся без вашей паршивой змеи! Подумаешь, фокус-покус... Крашеные картонки!
Оля стояла ошеломленная, будто на ее глазах убивали живое существо.
Значит, секрет змеи известен! Но ведь только они с Сашей видели изготовленный дядей Ваней хитрый чертеж и как бабушка скрепляла черными нитками залитые тушью кусочки картона («фаланги» — говорил дядя Ваня).
Змея жила, двигалась, приводила зрителей в трепет и восторг. А теперь ее разъяли на части, растоптали безжалостными словами.
Но Оле не пришлось оплакивать развенчанную игрушку, ибо дальше произошло нечто совершенно ужасное. Манька внезапно перешла с высоких нот на самые низкие.
— И без тебя, Оля хозяйкина, обойдемся, — сказала она глухо, даже с хрипотцой. — Не смей обзывать нас кухаркиными детьми. Ты сама не барышня, а баршутка. Твой дедушка был дворник, а бабушка — прачка.
Не помня себя от стыда, я (ведь это была я!) бросилась вон из сада. Вслед неслись, хлестали злорадные выкрики:
— Баршутка!
— Олька прачкина! Олька прачкина!
Вбежала в дом вся в слезах. Сбивчиво рассказывала маме. Исступленно просила:
— Скажи, что они врут! Скажи, что это неправда!
Мама растерялась, стала меня уговаривать:
— Конечно, неправда. Успокойся, глупенькая.
Бабушка молчала, сильно смущенная.
Тут из другой комнаты вышел дядя Ваня. Должно быть, первый раз в жизни взглянул он на маму гневно (он ее очень любил), а на бабушку с укором.
— Как вам не стыдно лгать ребенку!
Нагнулся ко мне:
— Да, Оля, твой дедушка был дворником, а бабушка — прачкой. Но это не позор. Этим надо гордиться.
Я слушала в крайнем изумлении.
Несколько лет спустя дядя объяснял мне уже более сложные вещи, например, что такое «мир без аннексий и контрибуций». И я усваивала много успешней, чем тот первый урок.
Тогда я не столько поняла, сколько приняла на веру.
С девчонками я скоро помирилась и как-то, болтая с ними во дворе, даже щегольнула запомнившейся мне дядиной фразой: «Те, кто трудится, — самые нужные люди на земле».
— Святая правда, — подтвердила Манькина мать, отдыхавшая на пороге своего полуподвала. И вдруг — с горечью, со злостью: — Только от трудов праведных не наживешь палат каменных! — И недвусмысленно похлопала рукой по фундаменту.
В этот вечер я не побежала за разъяснениями к маме. Я спросила своего закадычного друга Сашу:
— Откуда взялся ваш дом?
Он ответил то, что подсказывал его восьмилетний жизненный опыт:
— При мне всегда был.
— А раньше, еще до нас с тобой? — допытывалась я.
— Раньше я ничего не помню, — резонно заметил Саша.
В доверительном разговоре выяснилось, что о чернорабочем прошлом дедушки и бабушки Саша знал, но каким образом у дворника появился дом — такой вопрос ему и в голову не приходил. «Тут кроется ужасная тайна», — решили мы.
Саша был мальчик с воображением, я, очевидно, тоже. Несколько дней мы сочиняли захватывающую дух историю о Кудеяре-разбойнике, грабившем на большой дороге проезжих купцов. И был им не кто иной, как наш дедушка.
Однако при трезвом рассмотрении версия эта не выдерживала никакой критики. Во-первых, общеизвестно, что Кудеяр захваченные у богачей деньги раздавал бедным, а сам жил в пещере и каменных домов на высоком фундаменте себе никогда не покупал.
Во-вторых, уж очень не похож был Карп Спиридонович на разбойника. Со своими легкими, как тополиный пух, волосами, с аккуратной седенькой бородой, с кротким взглядом когда-то голубых глаз удивительно напоминал он отшельника Серафима из бабушкиной книжки «Жития святых». Сидит такой благостный старичок на пеньке на зеленой поляне, крошит в миску с молоком корочки хлеба и кормит всякое лесное зверье...
Нам надоело играть в «ужасную тайну», и мы о ней накрепко забыли.
Может, это покажется странным, но я потеряла интерес к выяснению происхождения бабушкиного дома. Приняла его существование как факт, и все. И лишь через несколько лет, уже подростком, спросила об этом папу.
