Мальчики и девочки бабушкиного двора редко объединялись для совместных игр. У мальчиков были свои: разрешенные, например в индейцев, и запрещенные (Саше бабушкой) и поэтому особо заманчивые — в свайку, в бабки. Девочки верхних жильцов выходили во двор с мячом, обручем, скакалкой. Вместе с нижними мы играли в классы и в красочки.
И была у нас общая с мальчиками очень любимая игра, которую мы могли позволить себе лишь изредка, так как она требовала... денежных затрат.
Подобную игру сегодняшние дети, вероятно, называют банкет или прием. Мы говорили по-сказочному: пир на весь мир. В общем, это было угощение в складчину.
Вносили кто сколько может, в пределах гривенника. Я и Саша — обычно на несколько копеек больше. Это считалось закономерным: ведь мы были внуки Хозяйки.
Закупали конфеты, пряники, орехи, какие-то черные сладкие стручки — кажется, я с самого детства их никогда не видела и название забыла, — несколько бутылок яблочного ситро или темного, как пиво, кваса с изюмом. А если кто-нибудь из взрослых сделает широкий жест — однажды бездетный пьяница сапожник подарил нам целый полтинник, — такой счастливый случай давал нам возможность раскошелиться даже на мороженое!
Большой круглый стол в круглой беседке из желтой акации Манька прачкина торжественно застилала исстиранной до дыр белокипенной скатеркой. Посуду каждый приносил свою. Раскладывали угощение, и начиналось пиршество.
Ели и пили мы неторопливо, делая паузы для своего рода эстрадных выступлений. Это были шуточные песенки, загадки, жонглирование. Неизменным успехом пользовался Саша, выступая в роли факира с змеей.
Конечно, все понимали, что змея невзаправдашняя. Но когда она извивалась в Сашиных руках, скручивалась в кольца, становилась на хвост, вздымая маленькую головку с раздвоенным жалом, от нее шарахались, как от живой, визжали, вскрикивали, а те, что видели ее в первый раз, бледнели от страха. Мы с Сашей наслаждались произведенным эффектом.
Номер с змеей обычно завершал наше празднество.
Такая программа была намечена и в тот злополучный день. И вдруг все стало рушиться.
Заболел Саша. Этого еще не знали ребята, но я заволновалась — художественная часть несла невозместимую потерю.
Потом мальчики двора преподнесли сюрприз: заявили, что они войти в компанию не могут, потому что у них сейчас нет свободных денег — копят на новые бабки.
Значит, не придет и гимназист Боря...
С этим тринадцатилетним мальчиком у восьмилетней Оли были сложные отношения. Во всяком случае, она так считала.
Несколько месяцев назад, в Сашин день рождения, были приглашены в гости дети. Играли в фанты. Ехидный Костик, жаждущий поставить в трудное положение своего постоянного соперника Борю, назначил ему фант:
— Пусть поцелует какую-нибудь девочку!
Теперь, сквозь даль времен, глядя на все это словно со стороны, вижу, что Борис нашел достойный выход. Он избрал ту, кого нельзя было принимать всерьез, самую младшую из игравших. Его губы осторожно коснулись круглой, как мяч, детской щеки. Но Оля вспыхнула от смущения, рассердилась и... пожаловалась бабушке. Кажется, Бориса выбранили.
А спустя какой- нибудь час, убежав от родных и гостей, забившись в самый дальний уголок сада, девочка в душевном смятении задавала себе все один и тот же неотступный вопрос: «Почему — меня?» Взглянула на залитую солнцем одуванчиковую полянку, и вдруг — как волшебное озарение: «Он в меня влюблен!» С того времени Оля еще раза два или три приезжала к бабушке. Всякий раз тревожное ожидание встречи и... разочарование. Мальчик был отрезвляюще безмятежен.
Ох, Оленька, Оля! Это была твоя первая, сладкая и горькая, томительная, неразделенная любовь...
А ты не хотела смириться. Ведь ощипанная ромашка так и не сказала «да» или «нет»: рядом с последним нечетным лепестком был еще один совсем крохотный, оставлявший проблеск надежды.
...И вот теперь Боря не придет. Это было выше человеческих сил!
Она уже ничего не хотела. Ей стал не нужен, не интересен девчоночий пир.
Между тем запущенное колесо крутилось. Прибегали в беседку подруги, разжимали свои ладошки с медяками или с белой монеткой. Кассирша Зина на тетрадочном листе вела подсчет поступлений, хозяйственная комиссия (тогда называли как-то иначе, но как — не помню) составляла смету.
Нет, боюсь, что, несмотря на все мои психологические изыскания, мне не удастся оправдать Олю. Честно говоря, не могу я, сегодняшняя, сама понять, что с ней тогда случилось. Ведь она не была ни злой, ни жадной, ни заносчивой девочкой. Какие же темные, разрушительные силы взыграли в ее сердчишке и выплеснулись наружу?
Я уже говорила, что размер пая не был установлен, но практически меньше пятака никто не вносил.
А тут шестилетняя Марфуша — Марфушка кухаркина — дала всего одну копейку. Оля сказала ей, что это мало, пусть она пойдет к матери и попросит еще четыре копейки. Марфуша ответила, что она уже просила, а мамка ругается, говорит: «Самим жрать нечего, а сопливые девчонки выдумали какую-то складчи́ну».
