«А моя мать совсем ничего не знала», — пишет Лия Тимофеевна.
Представлял ли Иван Карпович состояние самого близкого ему человека? Конечно, представлял. Не поступил ли он как эгоист, когда, несмотря ни на что, принял предложение о поездке за границу? Были ли, хоть подспудно, такие горькие мысли у Лии? Никогда, никому она не призналась...
И в те давние дни, в минуты его колебаний, она храбро утверждала, что у нее все как-нибудь образуется, а он ни в коем случае не должен терять счастливую возможность, упускать беспроигрышный лотерейный билет. Ведь открывается перспектива и роста, и заработка! Да, да, вот возвратится он, и, говоря языком политэкономии, на него наверняка будет большой спрос.
В общем, Лия приводила те же доводы, которыми внутренне столько раз убеждал себя сам Иван Карпович.
Он уехал.
В Лондоне попутно с исследованием экономических проблем Иван Карпович занимался вопросами педагогики и английской литературой. Он поступил в колледж и, сжав все сроки, окончил его; работал в библиотеках, посещал школы, музеи, исторические места. «Заграница» была совершенно иным, очень интересным миром. В то же время Воронов был достаточно вооружен способностью трезвого анализа, чтобы не принимать все безоговорочно. В дальнейшем в своих статьях, посвященных разным сторонам английской действительности, он наряду с фактами и факторами прогресса отметит противоречия, тенденции консерватизма и многое другое, не вызывающее желания перенести на русскую почву.
Еще в конце 1909 года в жизни Ивана Карповича произошло счастливое, окрылившее его событие: А. М. Горький одобрил его стихи и принял их к опубликованию.
Вот первое письмо Алексея Максимовича.
Стихи Ваши будут напечатаны в XXVIII —IX сборниках «Знания», сборники выйдут в течение ноября. Стихи уже отправлены в набор.
Известить Вас о судьбе их ранее сегодня не мог, ибо за все это время сборники не печатались и найдут ли Ваши стихи место в них — я не знал.
Если у Вас имеются еще стихотворения — присылайте: могут войти в XXX сборник, материал для него уже готов почти.
Желаю всего доброго.
Стихи шлите по адресу: Италия, Капри, М. Горькому.
Иван Карпович ответил 7 декабря 1909 года из Петербурга:
Ваше письмо, пропутешествовав по России, наконец настигло меня здесь. Оно очень меня обрадовало и не только тем, что заключало в себе благоприятный ответ и разрешение прислать что-либо для ХХХ сборника.
Посылаю несколько коротеньких стихотворений, может быть, что-нибудь из них и выберете.
Жалею, что в условиях настоящего моего кочевания не могу послать вещи, которые самому мне кажутся более удачными.
Позвольте пожелать Вам всего лучшего.
На рукописи я обозначил старый адрес, ибо не знаю, ни сколько пробуду здесь, ни где буду потом, а из Воронежа мне пришлют всюду, где бы я ни был».
На обороте письма рукою Ивана Карповича — адрес: Воронеж, Касаткина, 8. И чья-то пометка: Ейск Кубанский.
Почему Ейск Кубанский? Откуда он взялся? Может быть, такой штамп был на письме?
Упоминание о «кочевании» дало повод комментаторам книги «М. Горький и поэты «Знания» предположить, что Воронов временами жил на нелегальном положении. Догадка, не лишенная основания! Но в данном случае, вероятно, дело было в том, что Иван Карпович собирался в заграничную поездку.
Второе письмо А. М. Горького.
Часть вновь присланных стихов пойдет вместе со старыми в XXIX—XXX сборниках, оба они выйдут в январе.
Вслед за XXX будут печататься еще два, — Вы хорошо сделали бы, прислав ко времени их набора, — в январе же — те стихи, которые самому Вам «кажутся более удачными».
Если угодно знать мое мнение о Ваших стихах — мне они очень нравятся и бодрым тоном и хорошей, умной улыбкой, которая сопровождает почти каждое из них.
Желаю Вам вдохновения, твердости духа, хорошего смеха, горячих слез.
И — главнейшее — мучительной любви к несчастной родине нашей! Да исторгнет она из сердца Вашего слова кровавые, речи огненные и — добрый, любовный смех вместе с тем. Ведь и смешная же она, Русь-то, не глядя на весь трагизм ее жизни.
Крепко жму руку Вашу.
Успехов — во всем!
Ответ Воронова.
Сердечное Вам спасибо, глубокоуважаемый Алексей Максимович, за Ваши горячие пожелания. Для меня они — как бы напутствие и даже больше — завет, важный и ценный, независимо от того, буду я подвизаться в качестве стихотворца или нет: вдохновение, любовь и бодрость пригодятся и в иных случаях. Спасибо Вам!».
