Мне кажется, что Вы упоминаете об этой именно поэме. Ее автор занимает меня очень, но я не знаю, что делать с его пессимизмом.
Всего лучшего.
Воодушевленный живым интересом Горького к поэме Томсона, Воронов погружается в изучение творчества поэта и его жизни. Он едет на Хайгетское кладбище. Здесь могила Маркса, и Иван Карпович посещает ее. Потом он долго ищет могилу Томсона, сокрушаясь о невежестве «современных англичан», не знающих ни имени своего поэта, ни места его погребения.
Воронов задумывается над философским осмыслением смерти писателями различных идейных воззрений и резко противоположных творческих методов: декадентом и родоначальником символизма Морисом Метерлинком, гениальным художником-реалистом, правдолюбцем и правдоискателем Львом Толстым, фаталистом Томсоном, поборником равенства и братства народов Уолтом Уитменом.
Эти размышления войдут потом в одну из глав его большой критической статьи о Томсоне. Воронов переводит поэму, озаглавив ее «Город страшной ночи». В статье, посвященной Томсону, Воронов пишет, что две характернейшие эпохи нашей эры — суеверно-мистическое средневековье и агностический, ниспровергающий все авторитеты буржуазный девятнадцатый век — были эпохами мрачного расцвета Города ночи. Художественно это кристаллизовано в двух замечательнейших произведениях обеих эпох — дантовской «Божественной комедии» и томсоновском «Городе страшной ночи».
Он считает, что есть прямое основание сопоставить старую итальянскую поэму и новейшую английскую, так как обе они объектом своим имеют «ад» и в этом отношении, по своей художественной характерности единственны для своих эпох.
Дантовский ад по внешней обстановке несравненно мрачнее, чем томсоновский. Озера кипящей смолы, пышущие огнем замки сменяются ледяными полями; грешники, стоящие вниз головой, истерзанные когтями дьяволов; горящие в замурованных гробах, — все эти картины ужасных мучений и пыток вызывают содрогание.
Ничего подобного, ничего решительно внешне страшного нет у Томсона. Мрачность его поэмы отнюдь не средневековая, а специфически современная.
Средневековый человек при всем его суеверии и мистицизме — наивный реалист. Земной мир и загробный рай или ад для него — нечто внешнее, обособленное от его личности, самостоятельно существующее. Человек девятнадцатого века — кантианец, идеалист, если не солипсист, и мир для него — это его представление.
Того, давнего, человека ввергали в ад, этот же, современный, весь ад носит в своей душе и никакого иного не признает.
Тот, прежний, ад — как бы для внешнего употребления, этот, сегодняшний, — для внутреннего, как бы глоток медленно действующей жгучей отравы, разлитой в окружающей изломанной и извращенной, обезображенной жизни.
Средневековый грешник, ввергнутый в ад, опаляющий его извне, и спасен может быть только внешнею, высшею силой. Современный же несчастливец, носящий ад внутри, и спастись мог бы лишь внутренним усилием, для чего должен обрести утраченную надежду, отрастить крылья и одухотворить окружающую его жизнь. Но автор «Города страшной ночи» не верит, что несчастный способен на это.
Дантовская и томсоновская поэмы исторически дополняют друг друга. Воронов высказывает сожаление, что в то время, как первая заслуженно прославлена, вторая несправедливо малоизвестна. Между тем для мрачных дней, когда человечество как бы вернулось к средневековью, поэма Томсона своего рода пророчество и последнее предостережение.
Воронов говорит о зловеще-бесстрастной богине, царящей над миром, невидимой и поэтому не страшной никому, кроме материализовавшего ее в своей поэме автора:
Под владычеством этой богини, скорее — идолицы, буржуазные классы с головой ушли в торгашеские расчеты, эгоистическую домовитость. Все увеличивается связка ключей от амбаров, складов, тюрем. И накрепко забыли порабощенные капиталом его владельцы и служители, что есть на свете свобода, любовь, социальная справедливость...
Развязаны уничтожительные войны, а это сулит человечеству нищету, возврат к экономической необеспеченности дикарей. Созданные богатства, накопленные знания, гений науки и техники уходят на разорение стран и самоистребление народов. Европа превращается в гигантский Город ночи.
Томсон не видит выхода из заколдованного адского круга. Над его сознанием тяготеет «рок» — идеологическое порождение человеческой беспомощности.
«Что делать с его пессимизмом», — недоумевает Иван Воронов.
Для самого Воронова, человека, совершенно убежденного в научной правоте Маркса, фатализм неприемлем. Он знает силы, вызревающие в недрах Города ночи, призванные взорвать его и воздвигнуть Республику справедливости, Царство света.
Своему второму рукописному сборнику, посланному Горькому в Италию, Воронов дает название «Свобода». Открывает его одноименное стихотворение. После заголовка рукою Горького вписано: «На мотив Джонса».
