Белесое-белесое утро. Все заткано густым молочным туманом. Ни о чем не подозревая, идем на занятия. Нас, гимназисток, сразу распустили. Саша тоже возвратился домой. Но Коли не было, и папа, случайно оказавшийся в городе, отправился за ним.
На главной площади они с Колей в сплошном тумане наткнулись на пулемет, который какие-то невоенные люди устанавливали возле памятника Никитину. Папа испугался и стал тянуть Колю за руку. Но Коля все же успел на одно мгновение ухватиться за пулемет...
В тот день мы долго сидели с папой в бабушкином саду, прислушивались к отдаленной перестрелке.
Туман держался устойчиво, кое-где его вспарывали голые ветки деревьев. Весь мир казался нереальным. Один лишь тополь не сбросил листву и над седым морем тумана вздымал свою вершину, желтую с серебряным отливом.
— Как пиратский флаг! — в бездумном восторге выдохнул Коля.
Папа не нам, а словно бы самому себе сокрушенно пробормотал что-то. Смутно улавливалась мысль: «Вот встанем завтра, а там кто его знает, какой увидим на каланче флаг: может, опять трехцветный...»
Сути происходившего в городе никто из нас не знал. Было зябко, тревожно. Тополь все плыл и плыл неведомо куда со своим стволом-мачтой, с рыжим флагом листвы.
Я уже писала раньше, что у моих родителей с тополем были связаны лирические воспоминания. А дядя Ваня его почему-то не жаловал. Однажды, глядя, как ветер оборачивает его листья изнанкой, сказал со странной враждебностью: «Белоподкладочник». Что это значит, я не поняла и теперь, вспомнив, спросила у папы. Папа объяснил, что так учащиеся из простого народа прозвали студентов-дворян за то, что у них парадные мундиры были на белой подкладке.
Он сказал, что в понятие «белый» вкладывается смысл — реакционер. Это пошло еще со времен Великой французской революции, когда эмблема белого цвета обозначала сторонника королевской династии Бурбонов.
А в русском языке слово «бурбон» укоренилось как обозначение человека, облеченного властью и соединяющего деспотизм с грубостью, заносчивостью, невежеством. «Очевидно, потому, — добавил папа, — что этими качествами обладали российские правители».
Так сидели мы, двое детей, с нашим отцом, сельским учителем, в осеннем саду, занимались «лингвистическими изысканиями» и экскурсами в историю Франции, не ведая того, какой гигантский шаг делает сейчас новейшая история.
А в это время под руководством большевиков вооруженные рабочие воронежских заводов и революционные солдаты, подавив сопротивление контрреволюционной военщины, овладели жизненными центрами города — заняли вокзалы, электростанцию, телефон, телеграф, правительственные учреждения.
Вслед за Петроградом (всего пять дней спустя) в Воронеже свершалась пролетарская революция.
Вечером мы пили чай с ореховым тортом. Дело в том, что 30 октября был день ангела маминой сестры, тети Насти. Она ждала своих друзей. Были приглашены: «язычница» Ада Свищова, вместе с которой Настя по окончании гимназии полгода училась в швейцарском городе Лозанне на каких-то, как бы теперь сказали, курах усовершенствования преподавателей иностранных языков; математик Иван Иванович, недурно играющий на фортепиано; учительница литературы Маргарита Николаевна и дочь приходского священника отца Димитрия Юлия Димитриевна с мужем.
Может, я клевещу на тетю Настю, но, право, мне казалось, что в тот день она больше была озабочена не тем, что творится в городе, а неведением — придут ли гости.
Никто не пришел... Когда это стало совершенно очевидно, именинница решительно разрезала торт по числу домашних. Дяди Вани с утра не было дома, но ему все же была оставлена его доля.
После чая тетя Настя ушла в свою комнату, там, должно быть, как обычно вечерами, взяла с этажерки своего любимого Флобера и уютно устроилась в кресле. Папа предложил мальчикам позаниматься с ними арифметикой. А меня бабушка позвала к себе:
— Что там у нас, Оля, на завтра?
Я с готовностью сняла с полочки календарь. Календари были бабушкиным большим пристрастием. Она считала их кладезем мудрости. Дядя Ваня поддразнивал: «Все врут календари!» Она только отмахивалась. Каждый вечер кто-то из нас, чаще всего я, прочитывал ей листок будущего дня. Заглядывать дальше вперед не разрешалось, а перечитывать прошлое можно было сколько угодно.
Календарь петроградского издательства «Отто Кирхнер» («продается во всех писчебумажных и книжных магазинах империи. Обращайте внимание на фабричный знак и марку!») был настолько своеобразным, что, пожалуй, придется со временем рассказать о нем специально. А тогда я, заспешив, случайно открыла календарь где попало. Прочитала и не вытерпела:
— Бабушка, вы только послушайте: к числу четвертое ноября относят библейский всемирный потоп!
Кажется, впервые бабушка усомнилась в непреложности календарных откровений. Неодобрительно покачала головой:
— Это уж зря, зря... Кто тогда знал числа?
Помолчала минутку, спросила с явной иронией:
— Может, тут объявлен и день Страшного суда?
Еще помолчала и снова — доверчиво, полушепотом:
— А про сегодняшнее ничего не прорицают?
Я перечитала листок за 30 октября.
