В конце апреля в Воронеж приехал Константин Бальмонт. Афиши и газеты оповестили, что в летнем театре «Семейного собрания» поэт выступит с лекциями «Лики женщин в поэзии и в жизни» и «Мысли мировых гениев о любви», а также прочтет свои новые песни о свободной России и скажет слово о текущих событиях.
Публика хлынула в музыкальный магазин «Эхо», где продавались билеты. Одних привлекала первая часть программы, других как раз вторая.
Мне страстно хотелось впервые в жизни увидеть живого поэта, тем более «величайшего поэта эпохи». Но денег не было. На покупку мыла, гребешка, учебника я, не задумываясь, попросила бы у бабушки, а на Бальмонта не решилась. Уверена была, что она не одобрит слушание стихов за плату. Почтет это пустой прихотью.
Тетя Настя купила два билета — себе и брату.
Под предлогом, что надо будет открыть дверь, я не ложилась спать до их прихода, хоть отлично знала, что Настя взяла ключ.
Возвратились они, очевидно, поссорившись, потому что делиться со мной впечатлениями не стали, а сразу разошлись по своим комнатам.
Утром у тети Насти начался сильный насморк. Недаром «Воронежский телеграф» писал, что наиболее благоразумные обыватели не пошли на поэзо-лекцию, справедливо полагая, что при холодной весенней погоде провести три часа в неотапливаемом помещении — значит, наверняка получить жестокую инфлюэнцу.
— Зато можешь теперь читать стихи с гундосым бальмонтовским прононсом, — язвил дядя Ваня, выйдя в столовую к чаю.
Настя, страдальчески морщась, прикладывала к вискам кончики пальцев. Не хотела слушать. Ведь она вся была во власти чар своего кумира. Настя уже успела рассказать мне о гордо запрокинутой голове, о золотом отблеске каштановых кудрей Сына Солнца.
Теперь, когда мне встречается где-нибудь в статье этот присвоенный Бальмонтсм эпитет, я непременно вспоминаю строки мемуаров Эренбурга. Илья Григорьевич рассказал, как в восемнадцатом году они с Бальмонтом в Москве у Покровских ворот пытались войти в битком набитый трамвай. Исполненный высокомерия Бальмонт вопил: «Хамы, расступитесь! Идет Сын Солнца». Но это не производило никакого впечатления. «Низложенный король», — сказал Эренбург о его дальнейшей судьбе.
Тогда, в Воронеже, Бальмонт еще купался в лучах славы.
Я слушала тетю Настю и будто видела его, стройного, в отлично сшитом веером костюме, с острой, цвета меди бородкой, подчеркивающей загадочную бледность лица. Он стоял, лениво перебирая тюльпаны. (Говорили, оранжерея цветоводства Карлсон, на углу Петровского сквера, была буквально осаждена поклонницами поэта.)
Читал он упоенно, завораживая слушателей. Вот совсем полушепотом:
Отступил медленно и исчез, словно растаял...
Тут излияния моей мечтательницы тети разрубает резкая реплика дяди Вани:
— Политический недоносок он — твой Бальмонт. И вообще — кретин!
Я поражена: Сын Солнца и... политический недоносок?!
Тетя Настя сердится:
— Не путай божий дар с яичницей.
— Я-то не путаю, а вот он... Ты слышала, как он говорил, что войну надо вести до победного конца, что правительство Милюкова и Гучкова надо поддерживать?
— Я наслаждалась музыкой стихов, — говорит Настя. А пораженец он или оборонец, что думает о меньшевиках и большевиках — меня не волнует.
— Напрасно, напрасно...
Спустя некоторое время, тоже за утренним чаем, дядя Ваня подложил сестре газету с отчеркнутой красным карандашом статьей:
— Полюбопытствуй.
Настя сначала заинтересовалась, даже воскликнула с торжеством:
— Вот и здесь он назван величайшим поэтом современности и властителем дум!
— Ну, это остатки гипноза. И «властитель дум», видишь, в кавычках. А дальше... Дай-ка я вам вслух прочитаю.
В газете «Воронежский рабочий» было написано примерно так: «Многие привыкли смотреть на поэтов, как на людей, стоящих по ту сторону деления общества на классы, как на служителей чистого искусства... Господин Бальмонт разрушил эту иллюзию... Он откровенно заявил себя сторонником и защитником интересов определенного общественно-экономического класса — буржуазии».
— Очень здравое суждение, — подытожил дядя Ваня.
В 1905 году Бальмонт назвал Николая II кровавым палачом. В 1917 году он, поэт, претендовавший не больше не меньше, как на роль певца свободной России, не сумел понять и принять пролетарскую революцию, обливал грязью ее вождей. Затем покинул родину. И обрек себя на пожизненную ностальгию...
Константин Бальмонт не был воронежцем. Я пишу здесь о нем потому, что свою политическую беспринципность, кажется, он впервые обнародовал на этих «лекциях» в Воронеже. А еще потому, что и в среде воронежской интеллигенции были, понятно, люди, совершившие подобное отступничество, заплутавшиеся на время или навсегда.
