Восход солнца в 7 часов 50 минут; заход — в 3 часа 40 минут.
День памяти священномученика епископа Зиновия... мученицы Анастасии...
Меню на завтра: суп-пюре из гороха, котлеты рубленые из говядины, цветная капуста, фрукты».
Следующий листок — 31 октября — осведомил нас о том, что гофманские капли употребляются как возбуждающее средство после обморока, что Бразилия — федеративная республика, почти такого же устройства, как Боливия. И так далее и тому подобное.
Бабушка облегченно вздохнула: все на своих местах. Положительно, календарь утверждал закономерность всего, что было и что будет. Никаких потрясений он не сулил.
(Предвижу, что догадливый читатель не поверит, что человеческая память могла сберечь в течение полувека подлинное содержание календарных листков. Я бы тоже не поверила! Поэтому вношу ясность: календарь за 1917 год — издательство «Отто Кирхнер», составитель М. С. Кауфман — цел; он хранится у меня как некая реликвия. Развертывая его, я будто бы распахиваю дверь в далекое прошлое. Оживает ощущение атмосферы бабушкиного дома. А наткнувшись на строку о дне Анастасии, право, я даже чувствую вкус орехового торта.)
Наутро папа очень рано сам пошел за хлебом и молоком, чтобы выяснить обстановку. Возвратившись, сообщил:
— Ну вот... Революция сметает бурбонов!
— Кого-кого?
Папа сказал, что убит своими же солдатами полковник Языков, пытавшийся силами белого офицерства задушить вооруженное восстание революционных сил.
Бабушка перекрестилась:
— Царство ему небесное...
А тетя Настя, проявив, как я мысленно квалифицировала, полную политическую беспечность, с досадой протянула:
— Не могли выбрать другого дня.
Она все еще огорчалась, что сорван ее праздник. Впрочем, некоторым утешением ей мог служить факт, что она не одинока в своих обманутых ожиданиях. К тому дню — 30 октября — в городском драматическом театре был приурочен бенефис актера Орлова-Чужбинина, юбилей, итожащий двадцатилетие его сценической деятельности. Но, как после сообщила газета, спектакль и чествование не состоялись «по случаю перестрелки на улицах»...
Еще папа сказал нам, что в городе уже спокойно, охрану порядка несут рабочие патрули, школы, по-видимому, будут работать, значит, надо брать портфели, ранцы и отправляться в классы.
По дороге в свои учебные заведения мы читали расклеенные на афишных тумбах и прямо на заборах плакаты:
Позднее, когда стало известно, что пулемет возле Никитина поставили большевики с завода, соседствующего с реальным училищем, папа пошутил:
— Рабочие с завода Столля, а помогал им Коля.
Коля принял это совершенно всерьез и стал ужасно гордиться.
Нам с Сашей было бы, конечно, легко уязвить брата, напомнив ему басенные строки: «Мы пахали». Но это было бы жестоко. Хоть мы были и ненамного старше его, все же чувствовали, каким счастливым делает Колю наивное осознание своей причастности к Октябрьской революции. Мы великодушно позволяли ему воодушевляться воспоминаниями, воодушевлялись сами и в такие минуты готовы были искренне считать его чуть ли не воронежским Гаврошем (о Гавроше мы знали по отрывку из романа Гюго, выпущенному книжкой для детей).
Саша все сожалел, что рано ушел из училища, не дождался Коли. Ведь могли бы оказаться на площади вместе...
Сказать прямо — оба мы завидовали воображаемому «красному пулеметчику».
Все же мы не учились целых три дня. Растерялось наше начальство: директора и директрисы, инспектора, попечители...
2 ноября ревком выпустил обращение ко всему населению города. Среди других пунктов был и такой: «С завтрашнего дня все общественные, государственные, а также и учебные заведения приглашаются продолжать нормально свою работу». Приглашение подействовало. Но сказать, что вся жизнь наладилась, вошла в колею, можно только с большой оговоркой.
Да, школы открыли свои двери, магазины и лавки торговали, пекарни выпекали хлеб и булки. И в то же время последыши старого режима гнездились во многих учреждениях, тявкали из-за углов, тужились вредить по мере сил Советской власти.
На юге страны стягивала свои силы контрреволюция. Бросок был нацелен на Москву и Петроград. А на пути лежал... Воронеж.
Каких только антисоветских стягов не перевидали воронежцы!
Под парчовыми церковными хоругвями, с благословения меньшевиков и эсеров, шествовало однажды по городу «христолюбивое воинство»: уголовный сброд затевал погром советских учреждений.
В другой раз над гостиницей «Бристоль» взметнулось черное полотнище с наглым пиратским лозунгом: «Долой власть, да здравствует безвластие!» Шайка анархистов захватила гостиницу, духовную семинарию и Мариинскую женскую гимназию — мою гимназию!
