Любопытно, что у всех столь несходных между собой досмотрщиков наибольшее подозрение вызвал один и тот же объект — старый комод, стоявший у бабушки в передней.
Еще с тех давних времен, когда Дашенька брала заказы на пошив женских нарядов, сохранилась у нее привычка всех портних бережно собирать оставшиеся лоскутки, свертывать их трубочкой и хранить. За долгие годы таких матерчатых трубочек — тугих и пухлых, белых и черных, синих, красных, зеленых, полосатых, клетчатых, ситцевых, шелковых, тюлевых, бархатных, сатиновых — набралось великое множество, они заполняли весь комод: два малых и три больших ящика.
Иногда некоторые лоскуты использовались на диванную подушечку, на платье кукле, но большинство так и лежало. Да еще прибавлялись новые. Признаться, в детстве я мечтала когда-нибудь заполучить это богатство. Но почему-то бабушка расставалась с ним очень скупо.
Так вот, вспоминала тетя Настя, жандармы приказали бабушке развернуть «все эти тряпки». Вертели их так и сяк. Чуть не обнюхивали. Искали прокламации. Представляю, как дрожали руки у бабушки: вдруг она и сама не ведает, что тут может быть тайно спрятано.
А как саркастически усмехался дядя Ваня! Несомненно, это нелепое усердие полицейских дало ему тот первоначальный толчок, который вызвал затем все нарастающее и нарастающее ритмическое звучание, оформившееся уже в тюремной камере в систему впечатляющих образов:
Сына увезли на извозчике, а бабушка сидела в передней на полу и скатывала, скатывала пестрые лоскутки. Домашние боялись, что она тронулась умом.
Анархисты, делавшие обыск, по их собственному заверению, искали «золото и брильянты». Они оттеснили бабушку в угол и комод требушили самостоятельно. Не отыскав ничего, были сильно разочарованы.
После их ухода бабушка снова свернула все обрези материи и уложила на прежнее место.
Красноармейцы искали якобы не больше не меньше, как контрреволюцию! И, представьте себе, нашли!!! Один большой лоскут был намотан на согнутый вдвое зеленый погон.
Кто это сделал? Только не бабушка. Она бы никогда не допустила такого кощунства...
А искавшие обрадовались находке:
— Ага! У тебя, недорезанная буржуйка, сын белый офицер. Погон прячешь. И его спрятала. Где он, говори?
— Какой же белый? Погон-то, гляди, зеленый, — удивился кто-то.
— Ну, «зеленые» тоже бандиты!
— Да нешто они носят погоны?
Наконец нашелся в этой разудалой компании какой-то трезвый человек, способный выслушать и понять объяснение. Зеленые погоны были присвоены студентам-выпускникам лесного института. Бабушка предъявила даже диплом покойного сына Ферапонта.
Вошедший в еще не запертую дверь ближайший друг Дарьи Петровны отец Димитрий так и застал бабушку сидящей на полу, омывающей слезами кусок картона с зеленой суконной накладкой. Чтобы отвлечь ее, занять успокаивающим нервы механическим делом, он предложил:
— Давайте, Дарья Петровна, убирать вместе.
Принес низенькую скамеечку и уже приспособился было свертывать лоскутки. Но бабушка неожиданно взъярилась:
— Нет, хватит! Будь они трижды прокляты!
Никогда, ни раньше, ни после, она не произносила таких бранных слов. Она выхватила из чулана рогожный куль и стала запихивать туда все много лет хранимые сокровища. И еще уминала коленом.
А дня два спустя бабушка отдала куль многодетной цыганке с наказом:
— Пошей лоскутные одеяла своему выводку.
Этот, казалось бы, незначительный, трагикомический факт — добровольный отказ бабушки от накопленных тряпичных богатств — думается мне, нес в себе большой внутренний смысл.
Порвать с привязанностью к вещи, пусть даже эта вещь — ситцевый лоскут, расстаться с собственностью, пусть даже совсем ерундовой, для бабушки значило переступить через самое себя.
Значит, что-то начало меняться в ней. Обрывались первыми самые мелкие корешки...
В трудный 1921 год бабушка продала Красный дом. Этому предшествовали следующие обстоятельства.
