В городе постоянно проводилось уплотнение просторно живущих семей. У бабушки, кроме собственных домочадцев, были прописаны учащиеся внуки: я и Коля. И все же после ухода дяди Вани у нее оказалась лишняя площадь. Не дожидаясь, пока вселят кого попало, Дарья Петровна решила самоуплотниться. Одну из комнат своей квартиры она сдала инженеру Тимошину (назову его условно этой фамилией).
Тимошин нам всем понравился. Был он, как говорится, рубаха-парень. Веселый, общительный, да и хозяйственный тоже. Ухитрился достать дров (это некоторое время спасало сад); пилит их, бывало, в сарайчике с Сашей, а то и с Настей, колет — звонко, весело. Раззудись плечо, размахнись рука!
Потом при его же участии были спилены деревья в саду. А потом он вдруг начал ужасно жалеть сад; однажды хлопнул себя по лбу и вслух обозвал круглым идиотом. Видимо, его осенила какая-то идея. Вскоре стало ясно, какая именно: Тимошин приторговал Красный дом.
Тете Насте в ту пору шел тридцать пятый год. Она долго была разборчивой невестой, теперь поклонники ее заметно поредели. Между тем Тимошин оказывал ей внимание. И стало бабушке грезиться, что продажа Красного дома всего лишь проформа, а фактически дом пойдет в приданое за Настей. Вероятно, эта иллюзия воодушевляла и Настю — так как она похорошела.
Вышло иначе. Как только сделка состоялась, Тимошин отремонтировал квартиру наверху и ввел в дом молодую миловидную жену. Эта девушка никогда не появлялась рядом с ним в бытность его квартирантом Дарьи Петровны, и вообще о ее существовании Вороновы даже не подозревали.
Настя перенесла удар стойко. Не проронила об этом ни слова. Но в глазах ее погас недавний блеск, а губы иногда кривила совсем не свойственная ей ранее горькая улыбка.
Красный дом был продан за... гвозди. Собственно, не за гвозди как таковые, а за хлеб, который предполагалось выменять на эти гвозди, поехав с ними на Кубань. Надежные люди утверждали, что в гвоздях там большая нужда и за килограмм дают чуть ли не мешок пшеницы.
А сколько-то миллионов предназначалось для покупки хлеба на местном, воронежском рынке. В общем, все было пересчитано на хлеб, ибо хлеб тогда являлся единственным мерилом.
За какую реальную цену пошел дом, я не знаю. Смутно вспоминается, будто бы толковали о двадцати пудах муки. А недавно одна родственница сказала мне, то удалось купить всего девять пудов. Возможно, и так. Деньги ведь обесценивались с каждым днем. Девять пудов или двадцать — все равно применительно к нормальной стоимости это было задаром. Но в тех, особых условиях, в условиях голодного года, соотношение цены и стоимости могло быть фантастически несуразным.
Так, заболев на Кубани трехдневной малярией, мой отец, чтобы предотвратить очередной приступ и успеть добраться домой, отдал подпольному аптекарю за порошок хинина золотое обручальное кольцо. Когда после рассказывал, люди ахали: безумная цена! Но мама, склонная к философскому мышлению, обычно возражала, что золото ерунда, его цена чистая условность, жизнь человека величайшая ценность, поэтому кольцо за жизнь — это ничуть не дорого, а, напротив, совсем дешево.
Не предавалась она суеверному унынию и по тому поводу, что кольцо обручальное. «Вот наши нерасторжимые обручальные кольца», — говорила мама и показывала на детей. А мы к тому времени, к 1921 году, были уже в полном составе: четыре сестры и пять братьев. Шестой брат умер младенцем во время тяжелой маминой болезни.
На Кубань папу откомандировала бабушка с теми самыми гвоздями. Возвратившись, он с горьким юмором говорил, что привез вместо пшеницы пшик.
Робкий по характеру, папа оказался никудышным мешочником. Кулаки-станичники так напугали его заградительными отрядами, конфискующими товары и хлеб, арестами спекулянтов, что он радехонек был избавиться от проклятых гвоздей — спустил их за несколько ведер картошки. А тут еще малярия его чуть не одолела...
Вскоре Советская власть довела до всеобщего сведения, что сделки, заключенные под давлением голода, объявляются незаконными и могут быть аннулированы.
Тимошин пришел к бабушке, предлагая доплату.
Не знаю, что думала обо всем этом бабушка и как бы она поступила, решая вопрос сама. Но тетя Настя от имени обеих заявила, что от доплаты они отказываются.
— Мы продали дом совершенно добровольно, — говорила она, — и я не уважала бы себя, если бы разорвала подписанный договор.
— Кабальную сделку, — пыталась уточнить я, а про себя давала тети Настиной позиции самые уничижительные определения: интеллигентская мягкость, ложная щепетильность и даже слюнявая сентиментальность.
Чувствуя мое неодобрение — а со мной в доме считались, — тетя Настя ссылалась на пример, который полагала для меня наиболее доходчивым. Вот, мол, Горький справедливо считал, что издатель Маркс бессовестно эксплуатирует Чехова, забирая все его произведения по цене, установленной еще в те годы, когда Чехов был начинающим писателем. Горький убеждал Антона Павловича расторгнуть грабительский договор. Но Чехов заявил, что свое слово надо держать, если даже оно дано в силу тягчайших обстоятельств.
