— А ты что, тоже его подозреваешь?
Я не успел ответить — приехал Стригин.
Он прослушал запись. Поправил повязку. Потер лоб.
— Ну, — нетерпеливо подтолкнул его Яков.
— Еще разок, — попросил Женька.
— Голос знакомый, — наконец неуверенно сказал он. — Где-то я его слышал. Но где, чей он, не могу вспомнить.
— Но это не голос вашего ночного помощника?
— Кажется, нет. Да ведь я почти не разговаривал с ним. И потом голос на пленке какой-то глухой, неясный.
— Да, мы тоже обратили на это внимание. Видимо, говорил через носовой платок.
— А зачем? — удивился Женька. — Ведь от Вальтера ему не было смысла скрываться, он даже назвался ему.
Мы переглянулись. Конечно, он прав. Все это рассчитано не на Вальтера, а скорее всего на нас. И скорее всего самим Вальтером.
— Ну хорошо, — сказал Яков. — Ты прав. Вальтера до поры оставим в сторонке. Пока мы не найдем Худякова, нам его роль все равно не выяснить. Что будем с Немцем и Сухим делать? Наблюдать?
Я не успел ответить — зазвонил телефон.
— Тут ваш паренек помощи просит. Стригин по фамилии, — сообщил какой-то таксист. — С бандитами схватился. Выезжайте.
В Москве был ветер. Вика шла по улице, как парусный военный корабль — гордо и угрожающе. Волосы ее развевались за спиной черным пиратским флагом, легкий плащ надувался парусом. Наконец-то Вальтер у нее в руках, пришел долгожданный час мести. Да и почему ей отказываться от возможности безнаказанно обеспечить себя до конца дней своих?
Вика, как мы уже отмечали, была далеко не глупа. Не аналитик, конечно, но не хуже белочки звала, где орешек искать. Цепочку она проследила и быстро по звенышкам собрала: Женька проговорился, что ищет что-то — Вальтер ее на Женьку натравил — нашел что-то Женька, а оно пропало — Вальтер в хорошем духе тайком ездил к ней на дачу. Что еще надо? Все ясно. Сейчас она не то что крошки от пирога — весь его отхватит.
Но главное все-таки, что она сведет счеты с Вальтером. За тонкое издевательство, за годы унизительного рабства, за поганых мужиков, под которых он ее подкладывал, делая ее телом свои грязные дела.
Вика ненавидела мужчин. Всяких она повидала, всяких терпела. Были хозяйственники и артисты, юристы и торгаши, писатели и жокеи. Был даже какой-то самбист-каратист, который мог посадить Вику на ладонь и подбрасывать ее, как ребенка, без малейших усилий. Что он, кстати, частенько и проделывал. Вика даже немного увлеклась им по-своему: образец грубой силы и мужества.
И вот как-то ночью шли они темной улицей. И выскочил стремительно из подворотни взъерошенный кот, а за ним угрюмая личность вышла — с перепоя, с поднятым воротником плаща. Одну руку он держал в кармане, а другой схватил Вику за плечо.
— Ты, — сказал он ей непечатно. — Ты останешься. А ты, — это самбисту-каратисту, — уходишь.
Образец силы и мужества послушно ушел в темноту, даже слишком послушно, спортивным шагом, близким к бегу.
А Вика, не потеряв головы, выхватила свободной рукой из сумочки баллончик с лаком для волос и почти весь выпустила его в пьяную небритую морду, приправив угощение такими словами, что несостоявшийся насильник чуть было не покраснел со стыда.
Теперь Вика не только ненавидела мужчин за постоянную похотливость и неряшество, за готовность совершить блуд лишь бы с кем и где, но и презирала их за трусость. Небось и Женька такой.
Ничего, теперь пришла ее пора. Вика шла как стройный корабль и даже не заметила, что из полосы тумана скользнул другой пиратский бриг и, пройдя поперечным курсом, ударил из всех бортовых орудий.
У бровки стоял «уазик» со шторками на окнах кузова. Задняя дверца была открыта, и в ней сидел на корточках пожилой человек с папиросой в зубах.
— Девонька, порадуй огоньком, а?
Вика перебросила сумку, чтобы не мешала, за спину и, протянув к нему обе руки, чиркнула зажигалкой, загораживая ее ладонью от ветра. Тут же старик отпрянул в глубь кузова, сбоку мгновенно кто-то сжал ее запястья, рванул — и Вика влетела в машину. Дверца хлопнула, «уазик» сорвался с места. И никто ничего не заметил.
Очередная редакционная пятиминутка традиционно переваливала за свой второй час, когда дверь приотворилась и младший редактор Любаша, округлив глаза, поманила Женьку. Он извинился и пошел к выходу. Разомлевшие сотрудники с интересом провожали его оживившимися взглядами. Федотыч нахмурился, по остановиться не смог и продолжал бубнить о негибкой тематике и серых материалах. «Будем откровенны», — успел услышать Женька до того, как Любаша закрыла дверь и схватила его за рукав.
— Маме твоей плохо стало! Ей «скорую» вызвали! Сосед по этажу звонил. Говорит, пусть сейчас же домой едет, чтобы успеть.
Женька похолодел. Ма никогда не жаловалась на сердце. Видимо, что-то серьезное, если уж дошло до «скорой» и «надо успеть». Он схватил плащ и выскочил на улицу.
Такси, конечно, нигде не было, по Женьке повезло — у самого подъезда издательства стоял «уазик» — фургон с задернутыми шторками боковыми окошками. Водитель увидел его, перегнулся к правой дверце и опустил стекло:
— Тебе куда, начальник?
Женька сказал.
— Давай быстренько в салон. Впереди нельзя.
