К сожалению, у моей груди не было такой способности. Они были чертовски твердыми, и так сильно болели, что я расплакалась. Взяла молокоотсос, посмотрела на него и осознала, что эта штука не должна быть рядом с девушкой, когда ей так больно. Согласно словам медсестры, теплый душ был следующим подходящим действием, поэтому я позволила горячей воде скользить по моему телу, надеясь, что грудь освободится от небольшого количества молока, и мне станет легче. Казалось, что это не помогло.
— Кейт? — позвал Шейн, испугав меня. Я зашипела, когда коснулась рукой одной из своей груди. Боже, это агония.
— Да? — крикнула дрожащим голосом.
— Ты там уже долго, детка. Все хорошо? — его голос становился ближе.
— Да, я выйду через минуту, — отозвалась я.
Должно быть он услышал что-то в моем голосе, потому что через секунду отдернул шторку немного и просунул голову в укутанную паром душевую.
— Что не так?
Я повернулась к нему и прикусила щеку изнутри, когда его глаза расширились.
— Иисус Христос! — сказал он. — Какого хрена?
— Айрис не голодна, — шмыгнула я носом. — Они так болят.
Он скрылся за занавеской и через минуту залез в душ голый, уставившись на мою грудь.
— Внимательно смотри, — пошутила я, указывая на «девочек». — Ты больше никогда не увидишь их такими торчащими, — последнее слово было почти сопровождено рыданием.
— Боже, они выглядят....
— Отвратительно, — перебила я, кивнув. Голубые вены ярко выделялись на бледной коже. Казалось, будто я нарисовала их острым карандашом.
— Болезненно, — поправил он тихо. — Ты говорила с медсестрой?
— Она сказала принять горячий душ, — ответила я раздраженно, отпрянув, когда он поднял руку, чтобы прикоснуться ко мне. — Очевидно, от этого нет толку. Ты, возможно, захочешь уйти. Я не брилась... Боже, не знаю… Уверена, что «девочки» скоро взорвутся, отчего кровь и молоко будут по всей ванной.
— Уверен, что они не взорвутся, — сказал он в ужасающем изумлении.
— Я даже не уверена, что смогу заставить Айрис есть в таком состоянии. Они останутся такими навсегда, — я покачала головой. — И у меня ужасное чувство дежавю. Такого не было прежде?
— Другой душ, — сказал он серьезно. — И в последний раз ты наблевала мне на ноги.
— Всегда, пожалуйста, — сказала я сухо. — Боже, это так позорно.
— Нет, рвота — позорно. А это нет.
— Столь же позорно.
— Нет. Дерьмо. Ты, правда, не брилась, — сказал он, глядя вниз.
— Боже, Шейн! Убирайся! — зашипела я, прикрывая промежность руками и поморщившись, когда внутренние поверхности моих рук коснулись груди сбоку.
— Перестань, — нахмурился он, убирая мои руки, не отрывая от меня взгляда. — Твои волосы там рыжее.
Он провел пальцами по моей лобковой кости и мой желудок сделал сальто.
— Сосредоточься, Дирк Дигглер[4]
— Я сосредоточен, — он снова посмотрел мне в глаза. — Что мы делаем?
— Не знаю! Я торчала в этом гребаном душе вечность, — я подняла руку со сморщенной от воды кожей к лицу. — Мои пальцы могут никогда не восстановиться.
Он поцеловал мои пальцы, в его глазах плясали озорные огоньки.
— Стой неподвижно, — пробормотал он, поднимая руки и нежно проведя пальцами по моей груди. Не было больно, но я все еще была напряжена и не двигалась, просто на всякий случай.
— Ауч, — сказал он тихо, подняв голову, чтобы посмотреть мне в глаза.
— Есть что-то похуже, чем «ауч»?
— Гребаный сукин сын.
— Да, очень хорошо описывает, — слегка хохотнула я.
Он скользил пальцами в ложбинке, между моими грудями, и наклонился, чтобы медленно меня поцеловать, обнимая меня. Я так сильно хотела к нему прильнуть, но понимала, что это будет невероятно больно.
— Стой неподвижно, — напомнил он мне в губы, затем отстранился.
Прежде чем я осознала, что происходит, Шейн обхватил ртом один из моих сосков. Я дернулась, но его руки держали меня, когда он медленно всосал сосок несколько раз. Когда он, в конце концов, отстранился, я видела, что на его лице играла улыбка триумфа. Затем он наклонился к другому соску и повторил свои действия.
Когда он закончил, молоко медленно стекало по моему туловищу, смешиваясь с охлажденной водой из душа.
— Святое дерьмо.
— Я все исправил, — сказал он гордо, поднимая руку и нежно массируя мою грудь.
— О, боже мой, уже намного лучше, — застонала я, в облегчении закрыв глаза. — Спасибо. Было очень странно, но спасибо.
— Почему странно? — спросил он со смехом, и мои глаза почти вылезли на лоб.
— Ты только что сосал молоко из моей груди.
— В отличие от сосания его из других мест? — спросил он, приподняв бровь.
— О нет. Грудное молоко. В твоем рту.
— И?
— И что? Грудное молоко в твоем рту! — чем больше я говорила, тем больше мое лицо краснело.
— Кэти, мое лицо было у твоей киски, — ответил он резко, и моя челюсть в шоке отвисла. — Мой рот был повсюду на твоем теле. Немного грудного молока ничего не значит.
— На что оно похоже? — спросила я почти бессвязно.
— Немного сладко, — сказал он, склонив голову набок. — На самом деле ни на что.
— Ха.
— Чувствуешь себя лучше?
Я подняла руку, чтобы потереть грудь.
— Да, черт. Гораздо лучше, — выдохнула я.
— Хорошо.
