На, запусти вот этим.
Говорит Мариела и бросает ей линейку.
Люси бьет линейкой по лопастям, вроде трогаются, но нет, снова замирают. Она делает несколько попыток. Сдается, выключает вентилятор и снова ложится.
Мариела отбрасывает журнал, поворачивается на бок, одна рука под головой, другая лежит на подушке. Люси смотрит в потолок и замечает дырочку в кровле, оттуда сочится свет. А в дождь польется вода.
Думаешь, они придут на танцы?
Мечтательно спрашивает Мариела.
Люси не отвечает.
Они с детства любят закрыться в комнате, прилечь и поболтать. Маму это бесит. Если они так делают днем – мол, только лентяйки валяются в постели вместо того, чтобы прибирать дома, работать или делать уроки. Если ночью – их шушуканье и хихиканье, видите ли, мешает ей спать. Она говорит, одни прошмандовки допоздна не спят.
Мне жалко маму.
Говорит Люси.
Мариела приподымается на локте, подпирает ладонью щеку.
С чего это?
Говорит она.
Не знаю, стало ее жалко вот сейчас, когда мы с улицы заходили.
Да она просто сердится, скоро отойдет.
Мы тоже такие будем, когда у нас будут дочери?
Мариела прыскает и опять ложится на спину.
Вот еще выдумала. Лучше постарайся не залететь, потому что тогда точно от мамы по жопе получишь. Лично я на всякий пожарный петрушку ежедневно поливаю.
Люси тоже прыскает.
Вот ты дура.
Говорит она.
Сиомара ворошит огонь длинной палкой, подвигает мусор, до которого не дотягиваются языки пламени. Палка тоже загорается, и она колотит ею о землю, чтобы потушить. Опирается на нее обеими руками, кладет подбородок на острые костяшки. Она тощая, исхудавшая. Когда раздевается, груди висят, как две пустые шкурки. А раньше могла похвастаться формами, аппетитная была, привлекательная. Если и не красавица, то по крайней мере симпатичная. Еще недавно некоторые мужики оборачивались на нее на улице. Теперь опускают глаза, отводят взгляд.
Она всегда любила огонь. В детстве, если ссорилась с матерью или обижалась на брата, уходила в лес и разжигала костер. А если совсем сильно злилась, то прямо во дворе дома запаливала. Так она освобождалась от ярости, выпускала ее из груди, как бы говорила остальным: полюбуйтесь, какая я в гневе, смотрите, как бы он и вас не достал. И однажды чуть было не достал-таки.
Она поцапалась с отцом, потому что тому кто-то капнул, будто видели, как она крутит задом возле лодочных сараев. Старик, который вечно не просыхал, пришел домой, недолго думая снял ремень и давай ее выхаживать.
Дело было во время сиесты, Сиомара спала и сперва не поняла, что происходит. Стояла жара, так что папаша застал ее в одном белье и стегал пряжкой по голой коже. И приговаривал: я тебе покажу, поблядушка.
Когда у него устала рука, он уронил ремень и рухнул отсыпаться тут же, на кровать, где она скорчилась, пытаясь закрыться от ударов руками.
Она встала дрожа. Вышла из комнаты и увидела в дневном свете красные следы на ногах и ягодицах. Сняла с веревки материн халат, прикрылась. Сгребла в кучу хворост и разожгла огромный, высокий, ослепительный костер.
Прямо рядом с их хибарой – языки пламени тут же перекинулись на соломенную крышу. В доме был только отец. Братья на работе, мать пошла родственницу навестить.
Примчались соседи, потушили огонь.
Ты что, малявочка, ты что, пустоголовая, чуть беды не натворила!
Говорили они.
Утешали ее.
В последнее время она постоянно жжет костры. Иногда жечь нечего, и тогда она собирает по улицам чужой мусор и тащит к себе на двор, просто чтобы подпалить. А иногда, если лень ходить за мусором, берет что-нибудь из мебели.
Соседки недовольны.
Сиомара, вы поосторожнее, я вон белье развесила, а вы мне дымите.
Говорят они уважительно и слегка боязливо.
Она даже не отвечает.
Раньше ее тоже волновала эта хрень. Безупречно чистая одежда. Отстирает в корыте, каждую вещь по два, по три раза хозяйственным мылом ототрет, прополощет тщательно, на солнце развесит, а летом в тени – так ткань не садится. От девчоночек, когда маленькие были, не отставала: не пачкайтесь, носочки чтоб беленькие, ботиночки чтоб сияли. А то еще скажут, мол, мать-одиночка, детей запустила. Девчушки всегда с иголочки, аккуратно причесаны, бантики, ленточки. Чтоб ни у кого повода не было ни про нее, ни про ее детей трепать всякое. Дура тоже. Люди всегда найдут, о чем трепать. А не найдут, так сами выдумают.
А у лодочных сараев тогда не она задом крутила. Не то чтобы она вообще не крутила. Крутила, конечно! Ей было пятнадцать, кровь под кожей закипала. Но в тот раз видели ее подружку Мариту.