Иногда она прямо слышит, как огонь с ней разговаривает. Не как человек с человеком, не словами. Но есть что-то в этом треске, даже в тихом-претихом звуке пламени, когда слышишь, будто сам воздух сгорает, есть там что-то, что обращается к ней одной. Приглашает, – Сиомара это точно знает – хоть и не человеческим языком. Иди, мол, сюда, иди ко мне. Как те мужчины, от которых она теряла голову, как отец ее дочерей, да мало ли их было. Она всякий раз откликалась на приглашение. А почему не откликнуться? Всякому приятно, когда про него думают. И всякий раз вылезала потом из окна, как вылезают из пожара.
Иди сюда, иди ко мне.
Говорит он.
Она притворяется дурочкой. У нее еще остались силы сопротивляться.
Да надолго ли их хватит?
Однажды, она знает, она откликнется на зов огня.
Агирре кладет руку ей на плечо. Сиомара оборачивается и выходит из огненного ступора. Улыбается ему издалека, нездешняя.
Опять жжешь.
Говорит Агирре.
Журит ласково, как журят ребенка или старика.
Забирает у нее палку и бросает в огонь. Сворачивает папиросу, протягивает ей. Сиомара закуривает.
Ты ела?
Спрашивает Агирре.
Сиомара оглядывается, словно в поисках ответа. Смеется.
Ты же знаешь, я не помню.
Говорит она.
Пошли к Сесару сходим, они там дорадо жарят.
Сиомара решительно мотает головой.
Не могу! Мне надо девчоночек дождаться.
Агирре смотрит на нее. Слюнит палец и стирает пятнышко сажи у нее со щеки.
Ну, пойдем тогда, дома макарон сварим.
Говорит он.
Дом совсем покосился. Агирре кажется, будто мебели остается все меньше и меньше. Стенами бы заняться, подкрасить. На буфете ничего, кроме фотографии девчоночек с первого причастия – большие банты, обе хохочут, зубы кривые.
Они с Сиомарой и братьями выросли в этом доме. Они двое, младшие, остались жить с родителями, когда остальные построились отдельно или уехали работать в город. Однажды и он построился и уехал. Сиомара так и жила с матерью. У нее к тому времени были две маленькие дочки, а муж объелся груш.
Пока Сиомара готовит, он бродит по дому. Дверь в комнату племянниц приоткрыта. Он застывает перед ней, не решаясь войти. Так и стоит у порога, потом мягко толкает, и дверь поддается, распахивается. Ставни закрыты от жары, но полуденное солнце светит так ярко, что в комнате все равно не темно. Сестра ничего не трогала. Обе кроватки безупречно застелены, напольный вентилятор, на стенах постеры с актерами и певцами. На стуле клубком одежда, как будто человек много всего разом перемерял перед зеркалом, а потом бросил.
Почти сварились.
Говорит Сиомара из кухни. Агирре закрывает дверь и идет туда, где сестра сливает макароны.
Стол накрыт на четверых.
Едят молча, уставившись в тарелки. Агирре расправляется с макаронами. Сиомара ковыряет еду вилкой, время от времени подносит чуть-чуть ко рту, пережевывает, проглатывает, как горькое лекарство. Агирре сворачивает папиросу, закуривает.
И мне сверни.
Говорит Сиомара.
Ты поешь давай. Посмотри на себя – кожа да кости.
Сиомара роняет вилку и бьет кулаком по столу.
К обеду они должны быть дома! На себя пусть пеняют!
Говорит она.
Встает, берет кастрюлю, выходит во двор, вываливает остаток макарон. И начинает убирать со стола.
Агирре тоже поднимается. Приваливается к дверной раме. На макароны уже сбежались соседские собаки.
А эти-то, которые ската поймали. Сгноили его и выкинули, представляешь!
Говорит он.
Но в ответ ему Сиомара лишь с размаху захлопывает за собой дверь в спальню.
Агирре остается стоять. На той стороне улицы начинается лес. Он знает его как свои пять пальцев. Лучше, чем любого человека в жизни. Лучше, чем своего друга Сесара. Лучше, чем сестру, которая так и остается загадкой. Лучше, чем племянниц, бедняжек, не успел. Лес он знает лучше, чем себя самого.
Ветер пробивается в гущу деревьев, а кругом в этот час так тихо, что гул листвы ширится, будто дыхание огромного животного. Агирре слышит его. Пыхтение. Ветви шевелятся, как ребра, надуваются и сдуваются от воздуха, проникающего в нутро.
Это не просто деревья. Не просто трава.
Это не просто птицы. Не просто насекомые.
Китилипи[3] – не дикий кот, хоть издалека можно и перепутать.
Это не просто свинки. А именно эта свинка.
Именно эта гадюка-ярара́.
Именно этот распластавшийся куст карагуата́, красный в середине, будто женская кровь.
В конце спускающейся улицы, если приглядеться, можно увидеть реку. От ее сияния слезятся глаза. И тоже: это не просто река. Именно эта река. Он провел с ней больше времени, чем с кем бы то ни было.
А значит.
Кто им позволил?!
Это был не просто скат. Именно этот скат. Прекрасное существо, покоившееся в речной глине. В непроглядной глубине он, наверное, сиял белизной, словно невеста. Нежился в иле или планировал на своих оборках, водяная магнолия, искал пропитания, гонялся за прозрачными личинками, хрупкими корешками. А потом вонзили крючки в бока, тянули весь вечер, пока не измотали до полусмерти. Добили выстрелами. Вырвали из реки и вышвырнули обратно.
Мертвым.
Он, хоть и пообедал, все равно идет к Сесару. Они, наверное, уже тоже поели, но будут сидеть за столом, пока не придет время рыбачить.