Выходит из леса. Небо оранжевое, воздух густой, душный. По спине пробегает холодок, волоски на заднице встают дыбом. Чернявый оборачивается, смотрит через плечо. Он мог бы поклясться, что лес у него за спиной закрылся, как дверь.
Тило сидит на корточках и распутывает леску. Длинные тонкие пальцы пляшут в воздухе. В зубах сигарета, один глаз закрыт, чтобы дым не попадал. Энеро смотрит на него. Сидит на земле, скрестив ноги, как индеец, и смотрит. Если б не знал, что это Тило, решил бы – Эусебио вернулся. Если б не видел собственного выпяченного пуза, пухлых рук, обрубка пальца, седой поросли на груди, решил бы, что перед ним Эусебио, живой, не умерший. Что они втроем снова рыбачат, как обычно.
Он вспоминает, что в первое лето, когда они сдружились, ему начал сниться Утопленник.
Чернявого-то он знал всю жизнь, а вот Эусебио переехал в их квартал недавно. После июльских каникул пришел в их школу. У него в поселке недавно умерла бабушка, и семья унаследовала дом. А при жизни ее они вроде были в контрах, никогда не навещали. Соседям их приезд стал поперек горла. Поговаривали, будто отец Эусебио сидел, и бабка ему этого не простила. Еще говорили, мать Эусебио принимает у себя мужчин, мол, это у нее работа такая.
Они трое собирались с самого утра, чаще всего у Энеро, который был единственным ребенком у своей матери. Выпивали по кружке молока, и только их и видали, иногда до самой ночи где-то шлялись. Почти каждый день ходили на дамбу. Любили валяться под деревьями на берегу, намотав леску на пальцы ног и поджидая поклевки. Болтали, читали комиксы, листали журналы с голыми женщинами и полицейскими историями – журналы приносил из дома Эусебио.
Им было по одиннадцать лет.
В то утро он рассказал им свой сон, но умолчал, что кричал от страха и намочил постель. Лицо Утопленника льнуло к его лицу: рыхлая серая плоть, изъеденные рыбами щеки, а за ними ряд зубов. Он схватил Утопленника за космы, пытаясь вырваться, и в ладонях у него осталась прядь.
Чернявый посмеялся.
Вот бредятина.
Сказал он.
А Эусебио, наоборот, заинтересовался.
А кто это был?
Спросил он.
Кто был кто? – не понял Энеро.
Да утопленник-то.
Он же сказал – он раскис уже весь! Кто угодно мог быть!
Встрял Чернявый.
Энеро кивнул, как бы соглашаясь, что это очевидно. Эусебио нахмурился и пожал плечами. Тут леска на его большом пальце дернулась, все трое, сдвинув головы, уставились в мутную воду, и до конца дня забыли про сон.
Энеро шевелит обрубком: розовый кончик покрыт какой-то новорожденной кожей, которая никогда не обветривается. Она тоньше, чем на остальной руке. Черенок.
Палец покинул его почти сразу следом за Эусебио. Несколько недель спустя после того, как он похоронил друга, товарища, брата. Как будто часть его самого, настоящая, конкретная, тоже должна была непременно умереть.
Палец.
Всего ничего.
Милостыня.
Ему тогда, во время сиесты, вступило в голову почистить табельное, а чуть раньше он вином накачался. Пьяный был, да и на капрала новенького злость не прошла – тот отказался подбросить его до дома на патрульной машине.
Как бишь его звали?
Это вам не маршрутка, сказал, паскуда.
Как его звали-то?
Надолго в поселке не задержался. Быстро повысили. Попросил перевода. Жена так даже и не приезжала.
Как его звали?
Упал как подкошенный на кирпичный пол под навесом. До того – запах пороха, головокружение, все поплыло. После – зеленые мухи, что-то липкое между пальцами, четырьмя оставшимися. А во время – не знает, не помнит. Потом голос матери из комнаты.
Тоньо. Тоньо, иди сюда, я тебе сказала. Не заставляй себя упрашивать, а то не дам ничего.
Голос слабый, приторный. Дерзкий смешок.
Он так и не узнал, что это за Тоньо. Вставлял он матери до отца, после или вместо. Для Делии в последние годы перед тем, как она угасла, сам Энеро был уже не сын, а то одно, то другое из брошенных со смехом имен: любовники, женихи, симпатии или чистые фантазии.
Чернявый выходит из леса и останавливается перевести дух. Они сидят на равном расстоянии от него. Тило – такой же пацан, какими когда-то были они. Энеро – такой же мужик, как он сам, тоже стареющий.
В какую минуту они перестали быть такими, а стали такими?
Он смотрит на берег. Стаи комаров дрожат над водой, как миражи. В последнем свете сумерек десятками кружат у склоненной головы Тило, занятого своими мыслями. И на Энеро тоже полно комаров. Вся спина от них черная. Тот поднимает сильные руки и медленно машет, как лопастями вентилятора, отгоняет кровососов, не проливая ни капли крови. Что-то в этом движении трогает Чернявого. Как и вид двух друзей, пацаненка и мужика. Огонь заката нежностью разливается в груди.
Чернявый не помнит, когда Энеро во второй раз приснился Утопленник. Он не слышал рассказа – сестры как раз увели его стричься. Они пили терере[2] во дворике под навесом. С обочины его звали две из пяти сестер, такие же длинноволосые, долговязые и тощие, как другие три. Вылитые цапли. И голоса тоже у всех одинаковые, даже он сам не различал.
Чернявенький. Чернявенький. Чернявенький.
Вопили, пока не вышла Делия и не навела порядок.