Парадно-выходные шмотки оставили у Энеро в ванной, швырнули клубком на пол. Энеро раздал всем старые шорты и футболки. Мать налила себе мате, сполоснула рот первой порцией, а потом пошла за ними с термосом, заваривая по новой то одному, то другому, чтобы не уезжали вот так, когда в желудке одно вино плещется.
На выезде из поселка заправились и там же льда купили. У Чернявого от запаха бензина в животе все перевернулось. Он выскочил из машины, отбежал от колонки и блеванул в траву.
Заправщик посмеялся.
Бессонная ночка, значит. Вы на остров?
На остров, ага.
Ответил Энеро, сидевший за рулем. Эусебио храпел, закинув голову назад и разинув рот.
Клюет там?
Да говорят, клюет.
Сказал Энеро, пожимая плечами.
Может, и я тогда в воскресенье соберусь.
Вернулся Чернявый. Голова мокрая, с отросших волос капает.
Ты как?
Нормально.
Энеро выставил руку в окошко, и заправщик шлепнул по ней ладонью. Завелся. Тронулся. Резко тормознул.
Лед!
От речной прохлады взбодрились, пока лодочник перевозил их на ту сторону. Все молчали. Только старик говорил сам с собой. Они почти ничего не разбирали – то ли из-за его беззубости, то ли из-за привычки обращаться к одному себе.
В те годы Энеро постоянно снился Утопленник. Поэтому – а может, потому что никак не трезвел, – он пристально всматривался в бурую воду. Как будто ждал, что вот-вот мимо борта проплывет осклизлый череп. Полусгнившие пряди, как белые корни.
Каждый думал о своем. Скрипучий голос старика.
Скоро все трое, окунувшись и слегка посвежев, уже валялись на берегу, отсвечивали спинами, как рыбы, и жарились на солнце.
Клин клином вышибают.
Сказал Энеро и встал.
Откопал изо льда бутыль вина, откупорил, налил два металлических стакана и сунул бутыль обратно в гущу ледяных цилиндриков.
Стоя чокнулись.
У меня будет ребенок.
Сказал Эусебио.
Энеро расхохотался. Широко открыв рот, еще полный зубов. Чернявый нервно подхихикнул. Эусебио улыбнулся и посмотрел на него сверху вниз.
Я серьезно, придурок. Чего ржете?
У тебя, ребенок? От кого?
От Дианы, от кого еще.
Они переглянулись.
Чернявый обнял его.
Энеро сделал долгий глоток и похлопал Эусебио по спине. Получилось нечто среднее между поздравлением и соболезнованием.
Ребенок.
Пробормотал он.
Снова рассмеялся. На этот раз радостно. Поднял стакан. Полуденное солнце сверкнуло на металлическом боку. Подняли еще один тост за сына Эусебио.
Сына.
Двое остальных по-прежнему спят. Спина ската мерцает в лунном свете. Энеро принимает решение, берет нож, перерезает веревки, с усилием взваливает ската на плечо, поудобнее утрясает рыхлую студенистую тушу. Морщит нос. Несет уже будь здоров.
Бредет по воде до лодки. Заваливает ската внутрь. Тот снова распластывается, занимает почти все дно. Как бы не наступить на него. Энеро противно от мысли, что нога попадет в эту плоть. Приподымает одну сторону ската, сворачивает его пополам, освобождает себе место.
Выгребает на середину. Тяжелый, зараза.
Мать, та нет. В последние месяцы была легкая, как листик. Как связка сухой травы, обернутая в тряпицу ночнушки. Энеро смотрел на нее, крохотную, на кровати и удивлялся, что такой бугай, как он, мог получится из такого тельца.
Иногда он ей об этом говорил, и она посмеивалась.
Значит, ты у меня будешь за ребенка. Ты-то во мне не сидела, а я бы не отказался.
Скат, сваленный за борт, бесшумно уходит под воду. По воде пробегает рябь – и все. Ушел, откуда пришел.
Полегчавшая лодка качается плавно, как колыбель.
Кругом необъятная ночь.
Энеро шарит в кармане шортов, нащупывает почти скуренную пачку с зажигалкой внутри. Достает, запускает палец в поисках завалявшейся сигареты. Ага, осталась одна, у самой стенки. Закуривает. Затягивается. Смотрит на воду. Снова гладь.
Река под лодкой чернее, чем ночь.
Эусебио нашли водолазы. Река в тех местах была густая, как деготь. Под водой ни черта не видно. Ищут наощупь.
Чернявый вызывался.
Энеро вызывался.
Местные вызывались.
Но хрена там.
Только профессионалы.
Вы ж сами-то его не нашли.
Сказал староста.
Типа объяснил, но и упрек повесил в воздухе. Теперь пусть предоставят дело тем, кто знает и умеет, – вот что он хотел сказать.
Но не сказал.
И Энеро это взбесило.
Как будто он их обвиняет.
Да что он понимает, этот староста? Он же их не знал. Эусебио не знал. И Чернявого. Не знал, как они друг друга любили. Не знал, что, если один уйдет, двое других тоже неполными останутся.
Они не час и не два прождали на берегу. Курили. Зябко потирали плечи поверх рукавов. Погода стояла теплая. Но им казалось, что холодно.
Энеро с Чернявым внимательно следили, как работают водолазы. Одни сидят в лодках. Другие исчезают и снова появляются в чернильной воде. Густой, темной. Как чернила.
Водолазы в резиновых костюмах, в масках. Это те, которые ныряют. А другие, на лодке, держат веревку, на другом конце которой – ныряющие. У одного рация.
Те, что в резиновых костюмах, исчезают и появляются в воде. Густой, темной. Без перемен.
У Энеро будто ком.
Так и остался этот ком. Эта тоска. И сейчас берет, часто. Вот и пока он курит один.
Посреди реки.
Посреди ночи.