До аэропорта, который располагался к северу от Дублина, проще всего было добираться по объездной, что помогало избежать зависания в городских пробках, но сегодня вопрос с пробками отпал сам собой, и Нолан мчался напрямую, через Блэкрок и Болсбридж, через район Северных доков и Истпойнт, за которым начинался недавно открытый Дублинский портовый туннель. Пытаясь заставить себя рассуждать хладнокровно, Нолан прокручивал все возможные версии, которые могли бы объяснить исчезновение Алисы. Авиакатастрофу и прочие стихийные бедствия он отмел сразу, как варианты фантастические. Ирландия — маленькая страна, и подобные катаклизмы получали широкий резонанс сразу же и становились известны всем, включая слепоглухонемых инвалидов, напрочь игнорирующих СМИ. Поразмышляв над версиями автомобильной аварии и похищения, он также отодвинул их, как маловероятные. Первую, так как при наличии документов, удостоверяющих личность, на них уже вышли бы соответствующие службы, от второй же откровенно попахивало Голливудом. Покончив с объективными факторами, он перешел к субъективным. Во-первых, Алиса могла изменить свои планы и отправиться на праздники в Россию к родным, во-вторых, могла вернуться в Дублин, чтобы отпраздновать Рождество с друзьями, в-третьих, по каким-то причинам могла задержаться в Лондоне. Первые два не выдерживали критики. Алиса редко бывала в России и на его памяти никогда не срывалась туда спонтанно, никого не предупредив. По поводу второго предположения — у них не было принято встречать Рождество в компании друзей, только с самыми близкими людьми, а ее самыми близкими людьми продолжала оставаться его, Нолана, семья. Что же касается Лондона… Черт, почему ему не пришло в голову спросить, на какой концерт она летит?
Вновь зазвонил телефон.
— Ты где? — спросила Рита.
— Въезжаю в туннель.
— Разворачивайся. Эли только что прислала сообщение.
— Что?! — Нолан резко затормозил. — Что там? С ней все в порядке?
— Я ничего не понимаю, — как-то жалобно произнесла Рита. — Она поздравляет всех с наступающим Рождеством, пишет, что праздники проведет в Европе и просит приютить Ориона до Нового года. Все.
— Все? — растерянно переспросил Нолан. — Как в Европе? Где она?
— Никаких пояснений. Я попыталась дозвониться до нее, но телефон снова отключен. Очень странно все это.
Нолан съехал на обочину, остановился, не глуша двигатель.
— Мам, ты не знаешь, — он запнулся, прежде чем озвучить ту самую мысль, которая подсознательно зрела в нем сегодняшний вечер и которой он изо всех сил старался не дать оформиться, — она полетела в Лондон одна?
Рита задумалась.
— Да нет, — произнесла она, отвечая скорее на свои мысли, чем на его вопрос. — Конечно, одна. Вряд ли она стала бы скрывать, если бы была с компанией. Зачем?
— И в самом деле — зачем, — медленно повторил Нолан.
— Возвращайся домой, сынок, — попросила Рита. — Сочельник, праздник на носу. Я накрываю на стол. Вместе подумаем, что делать дальше.
— Я скоро буду, — сказал Нолан.
Отбросив на соседнее сидение телефон, он несколько секунд сидел, не шевелясь, а потом с внезапно охватившей его яростью ударил ладонями по рулю.
Алиса отключила телефон и сунула его в карман худи. Зябко повела плечами, пожалев, что не накинула куртку, но возвращаться в комнату не хотелось. Закрыв на мгновение глаза, она прислушалась. Тишина. Такая невероятная, всепоглощающая, что начинало казаться, будто подводит слух, отказываясь распознавать окружающие звуки. Со слухом было все в порядке, просто не было звуков. Вокруг было настоящее царство зимнего безмолвия и уединения.
Алиса медленно вдохнула хрустящий от чистоты и мороза альпийский воздух. Классическое двухэтажное шале, куда полчаса назад их привез приветливый хозяин, располагалось в пологой чаше, образованной склонами гор. Горы до определенной, очень четко видной линии были сплошь покрытыми строгими заснеженными пирамидами елей и сосен, а выше вспарывали небо тающими в дымке сумерек белыми вершинами.
Ее охватило острое чувство нереальности происходящего. По телу пробежал озноб, и она снова, в который уже раз, подумала: «Что я здесь делаю? Зачем я здесь?»
Мысли всколыхнулись, привычно ложась в прежнее русло. Мысли, приносящие лишь горечь и стыд, вызывающие одно желание — убежать, спрятаться, исчезнуть, забыться.
Ты думала, что все еще много значишь для него, глупая и самонадеянная женщина? Что его сердце так же рвется от боли, как и твое? Что так же, как ты, в разлуке он не живет, а всего лишь двигается и дышит, проживая каждый бесконечно долгий день со слабой верой, что следующий принесет… Что? Прощение? Облегчение? Забвение? Надежду?
Поделом. Ты все это заслужила. За то, что готова была забыть предательство, простить боль и унижение, за то, что хотела и готова была вновь учиться верить. За то, что где-то глубоко в душе, куда боялась и не желала заглядывать, ты вновь позволила себе надеяться. Надеяться на то, что разбитое еще возможно склеить.
