— Мы живем в старом городе, основной массив которого застраивался, когда машин не было и в помине, — начал он ровным голосом профессионального лектора. — Естественно, и улицы планировались узкие. Сейчас это сущее бедствие больших старых городов. Машин становится тьма, а проезжая часть не расширяется.
— Все вы, Никита, знаете… А не могли бы вы у нас прочитать лекцию, допустим: «Машина и проезжая часть»?
«Нет, точно, за набитого дурака считает», — подумал Никита. Он отодвинул пустую чашечку и сказал, смотря прямо в Наташины глаза и на этот раз не видя ни их красоты, ни легкости волос:
— Вам приходилось видеть сбитых автомашиной?
— То есть?
— Не «то есть», а сбитых, когда человека, считай, уже нет? Вам приходилось смотреть в его глаза?
— Вы говорите жуткие вещи, — сказала Наташа. Она откинула назад волосы и прямее села на стуле.
— Семь лет назад, — начал Никита, — товарищ по работе на операцию лег, я ходил его проведать. Вышел от него, на крыльце постоял, покурил. И привезли тогда на «скорой» девушку одну. Совсем молоденькая, и волосы, как у вас, беленькие и длинные. Машина сбила. Носилки были открытые, я взглянул — и голова пошла кругом. Девушку, видно, по асфальту протащило… Она была в сознании, не плакала, а все без конца повторяла: «Что же теперь будет, что же теперь будет?»
— Никита, хв-ватит! — И руки Наташи покрылись пупырышками, как от холода.
Но Никита довел свою мысль до конца:
— Все во мне перевернулось тогда. Сбил ее просто пьяный… за здорово живешь… Ну, думаю, собака… Вот с тех пор, собственно…
Никита растерянно замолчал. Совершенно явственно он почувствовал, что раздвоился: один попивает кофе и рассказывает, а другой смотрит на этого, первого, и удивляется: откуда у него все берется, где он так складно, так красиво научился говорить? «Вот это новость, — подумал Никита, — молчун, молчун, а оказывается, какой талант сохраняется в душе». У Никиты даже тело налилось неизвестно откуда взявшейся силой. Сейчас он мог выйти один против пятерых.
Наташа тоже молчала, и пупырышки на руках не проходили. Она была в растерянности, какая всегда бывает, когда неожиданно соприкасаешься с чужой, непонятной жизнью. И чужая жизнь, в силу своей непонятности, на какое-то время становится выше своей собственной.
— Никита, хотите, я еще сварю кофе?
— С удовольствием.
Никита стал как будто успокаиваться; наконец-то у него появились свои приятные заботы: он встречал Наташу с работы, стоял недалеко от проходной. Наташа садилась в машину, и Никита катал ее по городу, по центральным улицам и по разным закоулкам, куда еще не добирались строители с бульдозерами и подъемными кранами.
А время шло. Дни стояли по-прежнему солнечные, но не было уже давящей духоты. Отцвели ромашки, и торговки цветами на улицах стояли все чаще с астрами.
Никита подумывал: надо бы Кольке какой-нибудь подарок сообразить к началу учебного года, портфель там или авторучку. Но вспоминалось это всегда в неудобные моменты: или в рейсе, или когда они катались с Наташей. Не встанешь тут же, не пойдешь, не купишь…
А вскоре Никита пригласил Наташу посмотреть, как он выразился, его «берлогу».
К ее приходу он окопал березки, напитал влагой корни, обильно окатил из шланга кроны — пусть выглядят веселей.
Когда переодевался, еще раз, на всякий случай, оглядел комнату. Теперь она не казалась казенным помещением, какой-никакой, но скапливался в ее стенах жилой дух. Сильно способствовали этому желтенькие шторы на окне к большой фотоэтюд над кроватью, купленный в художественном салоне (зашел он туда случайно, по пути в пельменную). Размер фотографии и природа, изображенная на ней, произвели на Никиту впечатление. Две лодки, привязанные к полузатопленному пеньку, черная ветвь ивы сбоку и луна на небесах, окруженная прозрачными облаками. Фотография особенно хорошо смотрелась, когда на улице было солнечно, а шторы задернуты.
«Живу сурово, как медведь», — подумал Никита, потому что перед приходом Наташи его взгляд освежился и он мог посмотреть на окружающее как бы посторонними глазами.
Кое-чем он остался недоволен.
«И когда же наполнится эта чертова чаша до краев? — подумал он, имея в виду пустые углы. — Телевизор, что ли, купить? Пусть стоит. Да, телевизор надо бы… а на него поставить красную квадратную свечу в деревянном подсвечнике».
Все остальное было в полном порядке. Никита посмотрел на часы: пора идти, встретиться с Наташей он должен на трамвайной остановке.
Остановка была недалеко, да и в резерве еще пятнадцать минут. Но Никите хотелось прийти первому, чтобы увидеть, как Наташа выходит из вагона, подать ей руку.
И все-таки он опоздал — Наташа поджидала его возле газетного киоска. Белые волосы лежали по плечам, поблескивали на солнце большие фиолетовые очки, которые странным образом делали всю ее еще тоньше, еще миниатюрней.
— Спим долго, — приветливо сказала она.
— Да нет, — ответил Никита. — С березками провозился. Из рейса как-то привез. Ухаживаю.
Наташа взяла Никиту под руку.
— Ты мне их покажешь?
