После рабочего дня Никита чувствует себя великаном. Он раздевается, подставляет шею и плечи под жесткую струю водопроводного крана. Далеко вокруг разносится Никитине лосиное отфыркивание, играют мускулы на атлетической спине, и каждый, кто проходит мимо, с завистью думает: крепко сработала природа, крепко!
Примерно в таком состоянии он шел по большому двору автохозяйства и насвистывал популярную песенку «Увезу тебя я в тундру», когда увидел Гордея Васильевича.
«Так-так, ты-то мне и нужен, — обрадовался Никита. — Надо все точки поставить и дело, как говорят в народном суде, списать в архив».
— Гордей Васильевич, — окликнул Никита, — есть мелкий личный разговор, не так чтоб очень, но как бы пылинка на пиджаке.
Он был игрив, как бывают игривы иные сильные люди, когда у них случается хорошее настроение.
Гордей Васильевич был чем-то озабочен и хмуро заметил оживленному Никите:
— Не на пиджаке пылинка, а в глазу. В глазу пылинка, понимаешь? А у тебя горит, что ли?
— Горит без дыма и огня, — ответил Никита, но без прежнего напористого задора. — Может, к вам письмо на меня поступило или может поступить, так я хотел бы первый.
Гордей Васильевич посмотрел в смелые, еще не остывшие от работы глаза Никиты, что-то прикинул:
— Ну, ладно, пойдем.
«Может, я зря сейчас к нему? — шевельнулось в голове Никиты. — Еще попадешь под горячую руку. И начнется волынка…»
Странно, все вроде бы хорошо складывается, в том смысле, что и захотел бы повиниться, да не в чем. Но откуда же, черт бы его побрал, появляется чувство вины? Как будто бы грешил в глубоком сне и сна этого не помнишь.
Чем ближе подходили они к зданию управления, тем решительней и поспешней взбадривал себя Никита.
И тем не менее в кабинете Гордея Васильевича он почувствовал себя неловко. Неудобство Никита испытывал оттого, что Гордей Васильевич знал Веру, вместе приходили квартиру просить, чай пили, дубы шумели над головой…
Вера всегда на чужих людей производит самое приятное впечатление. Может быть, Гордей Васильевич жалеет ее в глубине души? Он-то наверняка все знает. А может, уже написала чего? Грозилась ведь? Грозилась!
— Садись, Никита, — сказал Гордей Васильевич, устроившись на своем месте, за большим столом, на котором находились бумаги, перекидной календарь, стаканчик из пластмассы с карандашами и сломанными авторучками и квадратный, на проволочных ножках барометр.
Никита привольно раскинулся на стуле: пусть Гордей Васильевич видит — с его, Никиты, стороны полная независимость, боевая готовность номер один. Но, конечно, и полная расположенность к откровенному разговору. Доверие к тебе, как ты сам знаешь, Гордей Васильевич, стопроцентное — сами выбирали. И тут до Никиты дошло: как-то по-чудному перемешались все точки, которые он собирался расставлять, и получалось так, будто бы это инициатива Гордея Васильевича. Еще и до сути дела не дошли, а уже как будто бы все поставлено с ног на голову.
— Я слушаю тебя, — сказал Гордей Васильевич и по-школьному сложил руки на столе. — Какое у тебя дело?
— Да ладно, Гордей Васильевич, крутить, сами все знаете, давайте прямо в лоб.
— Ну вот, — улыбнулся Гордей Васильевич. — Какой настырный. Давай рассказывай, посвящай старика.
— Рассказывать-то особенно нечего. Семья развалилась на молекулы. К седым-то волосам.
— Седые волосы не показатель, кто седеет, кто лысеет. Чего не поделили?
— А-а, — махнул рукой Никита, — ерунда всякая. Она взбрыкнула, а я потакать не стал.
— Это не довод. У меня тоже время от времени взбрыкивает, но, как видишь, ничего, живем.
— Тоже сравнили. У вас — одно, у меня — другое.
А самому стало смешно: столько детей да такой возраст… Наверное, все эти мысли отразились на лице Никиты, потому что Гордей Васильевич сердито гмыкнул:
— Ты, конечно, думаешь: такая семья да еще возраст… Правильно говорю? А у стариков, Никита, все получается гораздо сложней.
— Гордей Васильевич, согласитесь, унижение терпеть ни в каком возрасте нельзя.
— Согласен.
— Если каждый будет швырять в лицо мятой рубахой…
— Ой-ой-ой! Вот это я понимаю! Так их, Никита Григорьевич! Между прочим, раньше мужчины носили щит и меч, а теперь бутылочку кефира в авоське и десяток диетических яичек. Значит, швырнула, говоришь?
— Не смейтесь, Гордей Васильевич, это я в запальчивости. Дело теперь прошлое, я и подробности стал забывать. У нас принципы разошлись. Я, как вы знаете, человек общественный. У меня и работа ответственная, и нагрузки серьезные. И в доме я хотел рассчитывать на какую-то помощь. А если этой помощи нет, то зачем мне нужен такой дом?
— Да, пожалуй, жена должна помогать. И мы, в свою очередь, должны помогать женам. Живем-то сообща.
— Живем-то сообща, да цели в жизни разные и полезность для государства разная, в этом-то и весь фокус. — Никита сказал, как припечатал, с незыблемой твердостью и даже с некоторой торжественностью. Еще бы, сколько бормотал об этом за рулем.
— Во-он ка-ак… Что же, выходит, ты всех людей делишь на полезных и бесполезных?
