И вот теперь она как бы заново окунулась в трудовой коллектив. Муж, как ни странно, не возражал — стареет, что ли?
Сотрудники приняли Веру доброжелательно и уже одним этим сильно приподняли ее в собственных глазах. Она стала сравнивать: как он относится к ней, а как они здесь. Тот — придет с работы и развалится, как барин, на диване, глаза закроет, но Вере все кажется, что щелочки остаются, чтобы видеть, как она крутится… А здесь — не откажите в любезности, Вера Васильевна, будьте так добры, Вера Васильевна… Есть над чем задуматься. Да и материальная независимость: сто двадцать рублей — тоже деньги, и отчет те них никому давать не нужно.
Никита иногда поварчивает, правда, не так сильно: она еще справляется с домашними делами, сверкает, как молния, как гром гремит — то кастрюлями на кухне, то тазами в ванной.
Но покорность из души уходит: к несчастью, к добру ли, но уходит. Пора перестраивать жизнь, чтобы все дела в семья были на равных: и стирка, и полы, и магазин, и отдых с газетой. Теперь, как поняла Вера, надо бы и газеты читать, запоминать основные события, которые происходят в мире. В тридцать пять лет да на таком месте нужно быть не только красивой, но и развитой. Большинство мужчин сердятся на своих жен потому лишь, что те запустили себя, полностью погрузились в домашнее хозяйство.
Равноправие в семье Вера стала устанавливать решительным образом: она сказала мужу Никите такие суровые слова, на которые раньше не решилась бы ни за что. Готовясь к этим словам, она вначале нервно походила по комнате, подергала пальцы, чтобы они щелкнули в суставах, и уж только тогда выпалила единым духом:
— Завтра будешь идти с работы, купи стиральный порошок, вечером стиркой займемся.
— Вот и занимайся, — спокойно ответил Никита. — И порошок купи, когда пойдешь с работы.
— Мне надоело, — сказала Вера, чувствуя, как мелко затряслись руки.
— Порошок покупать?
— Быть у тебя прислугой.
— Ну и не будь, — ответил Никита и пошел на кухню выпить стакан чаю.
— Тогда сам стирай, сам готовь! — закричала она ему вдогонку.
— Мой полы и вытряхивай коврики? — с улыбкой продолжил он, обернувшись.
— Да! Да! Да! — закричала Вера, с радостным удивлением отмечая, как неудержимо тянет ее столкнуть с подоконника горшок с цветком.
Никита посмотрел на тяжелые веки жены.
— Ну, хорошо, допустим, я приготовлю, постираю, вымою пол и вытряхну половики. А ты тогда для чего будешь? Пойми, глупенькая, обнаружится полная твоя ненадобность.
— Тогда развод, — упоенная вдруг обретенной душевной свободой, Вера столкнула цветок на пол.
Никита крякнул баском:
— Опять за старое?
На желтом паласе лежали красные черепки, горка земли и белые обнажившиеся корни — тонкие, переплетенные между собой.
«Словно клубок нервов», — философски подумал Никита. Ругаться он не стал, взял пиджак и отправился в гараж.
Во дворе он остановился и посмотрел на свои окна. В одном торчала любезная супруга. Увидела, что муж смотрит на нее, и отвернулась, пропала в комнатном сумраке.
Никита крякнул еще раз и такую пустоту почувствовал в душе, такую обиду, ну, прямо дальше некуда. Сколько сил и здоровья было положено на эту самую семейную жизнь… Ему уже казалось, что все наконец-то приведено в порядок: супруга стала шелковой, то есть научилась понимать что к чему, ценить его, Никитино, положение, а следовательно, и свое тоже — порядочной замужней женщины. Все шло как и полагается, пока Вера не устроилась в этот санаторий. И сразу что-то стало происходить, какие-то пошли перемены. Тут ошибиться невозможно.
«Есть вещи, которые надоело прощать, — прошептал Никита. — Значит, о разводе задумалась? Ну что ж, ну что ж, посмотрим…»
Развода Никита не боялся: считал себя мужиком самостоятельным — сам на земле крепко стоит и других еще поддержит. А женщин сейчас, слава богу, в достатке, выбирай на любой вкус: и молодые, и перестарки, и незамужние, и разведенные, и блондинки, и брюнетки…
Никита вздохнул, остывая, и мысль закончил так:
«А вот на тебя, дорогая Вера Васильевна, только инвалид может польститься или какой-нибудь придурок — старовата ты уже для невесты».
В том, что никому она, кроме него, больше не нужна, Никита ничуть не сомневался. Надо ей еще раз сказать, что он за нее не держится. Наоборот, как раз ей самой надо за него держаться, хотя бы потому, что без него она теперь пропадет, как тепличное растение. Ей теперь невозможно начинать новую жизнь. Никита понемногу успокаивался.
На воротах гаража он открыл сперва верхний замок, потом нижний, распахнул стальную створу. Оттуда, словно полотенцем по лицу, ударило застоявшимся родным запахом бензина.
Он обошел машину: вот кто не подведет. Где только не мотались они, в каких переделках не побывали… Прямо одушевленной стала за это время его старушка. Когда Никита с ней разговаривал, ему казалось, что она понимает его.
