— Разводиться решила, — сказал он вслух и уже беззлобно. — А о сыне ты подумала, Вера Васильевна? Ему сейчас не мамкины поцелуи требуются, а отцовские плечи. Сыну сейчас на ноги становиться да чтобы не по ковру ходить, а по земным колдобинам. Через год-другой его нужно учить хлеб зарабатывать. Так-то вот. А ты как считаешь? — спросил он машину и шлепнул по крышке капота. Машина ответила коротким жестяным голосом.
Никита постоял у стеллажа с разной металлической дребеденью, прикидывая: сделать внизу еще пару полок или тумбочку поставить? Тумбочка-то хорошо, но полки, пожалуй, лучше, вместительней.
За последние десять лет спокойной семейной жизни он крепко оброс автохозяйством. Сначала жена противилась покупке машины: да зачем она нужна? В городе это просто блажь, общественный транспорт ходит надежно.
В утренние и вечерние часы в автобус не втиснешься, одежду издерут в клочья. Так что за десять лет только на одной одежде сколько сэкономлено.
Работал Никита водителем автобуса на междугородной линии. Пять часов туда, короткий отдых в чужом, но уже привычном городе, пять часов обратно. Трасса хорошая, не разбитая, движение ослабленное по сравнению с другими направлениями. Да… Все было бы хорошо, если бы не одно «но»: если бы за спиной у Никиты не было сорока пяти человек, полностью доверившихся ему. Сорок пять жизней в руках! И он не забывал об этом ни на минуту. Он мог думать о своем, но все равно в глубине сознания постоянно горела красная лампочка — за спиною сорок пять доверенных ему жизней.
Жизнь не за баранкой стала для Никиты не жизнью, а непонятным состоянием, которое даже и отдыхом не назовешь; как у матроса, между рейсами сошедшего на берег: и неосознанное томление души, раздражение вялостью и нерасторопностью «сухопутного» бытия, и постоянное ощущение своего личного превосходства над теми, кто не знает, что такое простор, движение, одиночество.
Настоящий шофер-профессионал одинок.
После рейса он приходил домой отяжелевший, с негнущейся спиной. И желание было только: плотно поесть, выпить стакан крепкого чаю и полежать. Тут барином не назовешь, разве что жена…
Вера за последнее время сильно изменилась. Недавно в дорогу ему она завернула не бутерброды с колбасой и сыром, а сладкие пирожки. Он их терпеть не может, и она знает об этом. Когда вернулся, намекнул насчет дурости. Она расплакалась: на тебя, вроде того, вечно не угодишь, а когда успокоилась, стала, как шаровая молния: не прикоснись — взорвется.
Никита посидел, покурил, выправил кожух у паяльной лампы. Домашний скандал подействовал на нервы гораздо сильнее, чем он предполагал. А сегодня с двух часов работа. Трудный будет рейс, как и всегда, когда плохое настроение. Ну почему у Веры именно сегодня выходной?
Взглянул на часы и вдруг забеспокоился: как она там без него, дражайшая половина? Наверняка переживает, ходит по комнатам с видом потерянным, и все-то валится у нее из рук. Был бы хоть Колька, но он отправлен к бабушке в Пензу. Каникулы парень заслужил: дал торжественное обещание учиться дальше, в девятом классе. А Вера…
По сути дела, на развод навела. Разболталась в санатории. Красивую жизнь увидела. Мы тоже в санаториях деньгами швыряем и оказываем внимание смазливым сестричкам. Но это ведь не всерьез. Интересно, как она будет оправдываться, как в глаза смотреть? Совесть должна оставаться. Пожалуй, придется ей уволиться. Пусть дома сидит.
С такими, на его взгляд, дельными мыслями Никита вернулся домой. На лестнице он придержал шаг.
«О н а б у д е т: прости, дорогой.
А я е й: извини и подвинься. Хватит. Молодость вспомнила, когда всякие свои сцены закатывала?
О н а: я больше не буду.
Я: ты что, дитя неразумное? Наш Колька и то умнее.
О н а: ну прости, вот тебе чистенькая, свеженькая рубашка.
Я е й: ты мне рубахой зубы не заговаривай, тут жизнь калечится.
О н а: я понимаю, давай все плохое забудем.
Я е й: ладно, давай забудем, только напиши заявление об уходе с работы».
Никита открыл дверь и зашел в квартиру. К его неописуемому удивлению, Вера лежала на диване и читала газету, а рядом виднелась еще целая пачка газет.
«В киоск бегала, покупала, — подумал, наполняясь гневом, Никита. — Не то чтобы встать — глазом не повела».
Он переступил порог комнаты, встряхнул головой, как после тяжкого сна.
— Р-руба-ха! — рыкнул пересохшим горлом.
— Чего? — высунулась Вера из-за газеты.
— Где свежая рубаха в рейс?
— Свежая? В шифоньере. Я тебе полку выделила. Там и возьми. А утюг на кухне.
Это, разумеется, ни в какие ворота не лезло. Волшебная сила приподняла Никиту над полом и понесла: сначала к шифоньеру — действительно рубахи неглаженые, затем на кухню — термос не помыт, завтрак не уложен в полиэтиленовый пакет. Та-ак! Ясно! Доходчиво и наглядно. Никита подвел итог: рубаха — ладно, можно и в этой съездить; кофе есть растворимый, кипятком залить, и вся недолга, а завтрак — черт с ним, в столовых тоже научились готовить. Он быстренько подогрел воду, приготовил кофе и слил его в термос.
