Никита не ответил и полез в кабину. Так сложилось за много лет: из города автобус выводил Никита. Напарник все не унимался:
— Ты же не пьешь, как же вчера поддал?
— Наши продули в хоккей.
Василий Захарович склонил подбородок на грудь, что-то прикидывая. Никита искоса глянул на его голову, на волосы, коротко подстриженные, похожие на поседевший мох.
— Хоккей вчера никак не мог быть, вчера весь вечер пиликали на скрипках.
Никита усмехнулся, подумал с надеждой: к вечеру придет усталость и все будет выглядеть в более спокойном свете. Колька, скорее всего, во дворе оказался случайно. А остальное — такая чепуха, что и думать не стоит. Главное сейчас — погода. На улице речная свежесть, и, видно, быть дождю.
Интересная получается штука: когда был никем, когда мало знал, мало понимал в жизни и в профессии, чувствовал себя все-таки лучше. Доброе согласие царило в двух мирах — в мире внешнем, где по утрам всходило, а по вечерам отправлялось обогревать другие земли солнце, где тянулись к горизонту асфальтовые и проселочные пути, где обитали люди, ссорясь между собой и мирясь, работая и отдыхая, рождаясь на утренней заре и умирая глухими ночами; и в мире другом — своем, внутреннем. В последнее время Никита стал думать, что именно внутренняя жизнь важней, что она оказывает влияние на внешнюю. Не нужно высшего образования, чтобы понять: стала разрываться душа на части — значит жди, обязательно возникнут какие-то неприятности на работе. Сам того не замечая, Никита старался подогнать события внешние к событиям внутренним так, чтобы они совпадали по своему настроению или хотя бы не создавали разнобоя. Иногда он даже думал, если нападало непонятное беспокойство, что это не что иное, как печаль оттого, что невозможно совершить немедленный высокий взлет. И тогда все происходящее с ним казалось мелким, не заслуживающим особого внимания, и Никита чувствовал, как мощно и независимо крутится запущенное когда-то колесо — жизнь общечеловеческая.
Когда начинал работать, был Никита такой, как и все, — шел в общем строю и делал общее дело. Именно эту пору своей жизни он вспоминает как самую счастливую. Именно тогда было полное совпадение жизни внутренней и внешней. Но однажды он почувствовал, что может работать лучше, чем тот, кто идет рядом с ним. Вначале это понял сам. Радостью наполнилось сердце, захотелось быть еще лучше. И словно силы прибавилось.
Потом и другие увидели, что он лучше их самих, и сказали ему об этом. Был момент торжества, яркий и красивый, как ракета в ночном небе. И этой первой короткой вспышки оказалось достаточно, чтобы окрасить всю его дальнейшую жизнь. Он понял, что теперь не может быть как все, что ему тесен общий строй; и сама собой возникла мысль: теперь надо быть первым!
Со временем состояние опьянения прошло, возрастом стал старше, трудового умения поприбавилось, а Почетные грамоты и похвалы на собраниях стали обычным явлением.
Кто-то начал говорить, предостерегать: испортится, вроде того, человек, голова закружится. Действительно, голова закружилась, но от усталости. Кто не был мастером, тот этого не поймет. Ноги уже не держали, а все хотелось что-нибудь сделать еще. Нормальный человек придет из рейса, раз-раз — и домой, а Никита все кружится, все чего-то регулирует, все чего-то подкручивает. Будто ему больше всех надо. Но не мог он по-другому. Не мог. А с машиной настолько сжился, что трассу стал чувствовать, словно шел по ней босиком.
Но вот наступила пора, и он посчитал возможным заявить вслух о своем таланте. Те, кто работал на равных, добродушно улыбались, они сами были мастерами и не опускались до низменной суеты; кто делал меньше и хуже — молчали. А что, собственно, они могли сказать?
Друзей на работе стало меньше. Впрочем, неверно, друзья оставались, Никита ни с кем не ссорился, никого не учил высокомерно уму-разуму, это отталкивает людей почище хулы. Просто отношения стали однобокими: когда ему хотелось, он мог завести душевный разговор с любым, и ему отвечали взаимностью, с доброжелательством, но к самому Никите с некоторых пор почти не подходили.
Первое время он не обращал на это внимания, потом решил — так и должно быть: того, кто вечно занят, нечего тревожить лишний раз; и, наконец, подошла пора, когда Никиту стало тяготить такое положение. В прошлом году пролежал дома неделю с гриппом, никто не пришел узнать, как здоровье. И это при всем при том, что относились к нему в общем-то хорошо, никто не мучился глупой завистью. Разве можно завидовать человеку, который пашет как лошадь?
