— Отпросись. Да, а с Борей все в порядке, простился. Людей было очень много, а я, ты помнишь, еще переживал за Борю. Но все было так, как и положено: достойно прожитая жизнь, достойные проводы. Я тебе ничего не могу обещать, но если сяду писать книгу, отведу в ней Боре целую главу.
— Целую тебя, — сказала Вика. — Бегу отпрашиваться. Скажу, что у тебя плохо с сердцем. А вообще-то, Алик, ты действительно какой-то отечный последнее время. Сходил бы к врачу.
— Это не телефонный разговор, — Алексей Борисович нахмурился. — Так я жду.
Он положил трубку и пошел посмотреть на себя в зеркало. Какой, однако, неразумный шаг! Алексей Борисович забыл об одной мелочи: когда тебе за пятьдесят, лучше не подходить к зеркалу при ярком свете. Оно отразит такие безобразия, что настроение испортится надолго. Алексей Борисович никогда не был выпивохой, даже более того, и устно, и письменно осуждал других за лишний стаканчик; так откуда же взялись на собственном носу эти тонкие красные змейки, да еще в таком количестве? Вертикальные складки на щеках теряют былую упругость, расправишь их двумя пальцами — и получается рубец, кожа слежалась так, словно прогладили утюгом через мокрую тряпку, а на шее она и вовсе дряблая, точь-в-точь как у курицы из полуфабрикатов. От этой необратимой теперь дряблости жалостливо сжимается сердце. Но самое тяжелое ощущение от мешков под глазами. Мешки выпуклые, с какой-то прозеленью, словно наполненные раствором медного купороса. Левый мешок стал вздрагивать, и Алексей Борисович отошел от зеркала. Было противно: подмигиваешь сам себе, как будто дразнишься. Совсем не помогли двадцать уколов кокарбоксилазы, принятые в прошлом месяце. А уж если они не принесли облегчения, что же тогда остается еще? Привиделось Борино неподвижное лицо, бледное, как при искусственном освещении; закрытые глаза окружает густая, в черноту, синева. Говорят, он тоже сильно отекал в последние недели. Смерть все высушила. «А на кладбище надо было бы съездить», — подумал Алексей Борисович. Только неизвестно, что получилось бы с ним самим в такую жару. Конечно, все заметили, что он не поехал, осуждают, наверное, а если не осуждают, то зарубочку на память каждый сделает наверняка. Зарубка — дело нехитрое.
Алексей Борисович зашел на кухню еще раз, издали, от порога, обласкал взглядом холодильник. Он постарался взглянуть так, «как будто видел в первый раз», и еще так, «будто это смотрит Вика». Ничего не скажешь — красота и благородство, нет-нет, кухню сейчас без него представить невозможно. Смешно даже вспоминать о тех временах, когда его не было. Алексей Борисович хохотнул, повел по сторонам хитроватым кошачьим взглядом и прижал палец к губам.
Юнцы из института культуры на помощь не пришли, бог им судья, разберемся со временем, жить пока вместе.
Вспомнилась еще одна подробность: лицо у Бори было повернуто в сторону, откуда подходили прощаться, будто для того, чтобы дать возможность лучше рассмотреть себя. Сейчас, когда Алексей Борисович мысленно восстановил картину, он увидел, что Борино лицо было какое-то по-особому чуткое, словно он что-то видел из-за опущенных век, прислушивался к происходящему вокруг. Если бы не жара, Алексей Борисович обязательно поехал бы на кладбище. Н-нда…
Была бы сейчас шапка-невидимка, с удовольствием посмотрел бы со стороны, какое будет лицо у Вики, когда она остановится на пороге кухни. Увидеть бы этот самый, самый миг. Алексей Борисович умеет сопереживать и находит в этом большую радость.
Почему все-таки не пришли те двое? Это, конечно, их дело, приходить или не приходить. А хотелось бы знать, почему они не пришли. Ради принципа. Вообще-то их поступок можно рассматривать как протест, как бурю в стакане. Настроение Алексея Борисовича ухудшилось, как только он вспомнил этих современных Брутов. Вот опять немеет в груди и уже чуть-чуть отдает в левую руку… В поведении молодых товарищей Алексей Борисович почуял какое-то новое отношение к себе. Раньше такого безобразия быть не могло. Дело Алексея Борисовича — говорить, их дело — слушать. Может, он где-то допустил «прокол»? Все об этом знают, а до него еще не дошло? Маловероятно, маловероятно…
Он еще долго будет иметь перед ними преимущество, ибо, как писал поэт: молодость может, но не умеет, а старость, наоборот, не может, но умеет. К тому же до старости еще далеко, а умения вполне достаточно. Вот он, живой свидетель творческого соединения теории и практики — нестерпимо ослепительный в косых солнечных лучах, стоит себе как монумент!
— Последняя модель, — сказал Алексей Борисович вслух о холодильнике. «Модель… Модель… Стоп! Модель… Конечно же, модель… Дом моделей… О ужас! Сегодня же в двенадцать ноль-ноль конкурсный показ моделей! Слово дал, что приду. Проклятое телевидение! Паршивый еженедельник! С понедельника все дела буду записывать».
