Алексей Борисович тем временем крутил головой, подыскивая удобную позу, но все что-нибудь да мешало. В первую очередь мешало перо: вылезло оно из подушки и воткнулось в шею, уперлось жестким концом. Боже мой, как же называется этот дурацкий конец? Ах да, — комель! Ну, конечно же, — комель. Как он мог позабыть это прекрасное народное слово? Сейчас этот комель вредил, словно камешек в солдатском сапоге на марше, когда и не вытряхнешь его — нельзя остановиться.
Алексей Борисович попробовал ухватить перо ногтями, но оно, проклятое, выскальзывало из ногтей и утопало в подушке. Отчего-то ему подумалось, что в этом скрывается значительный философский смысл: ускользает судьба, ускользает с таким трудом сколоченное благополучие — как перо между ногтей.
Алексей Борисович крутил головой и вздыхал. Что же теперь будет? Это невыносимо, когда нет в жизни твердой руки…
Когда пришла «неотложка», Алексей Борисович крепко спал.
Весна в этом году наступила ранняя. И ветры теплые подули чуть ли не в феврале, и лед на речке вскрылся в начале марта, а не в конце, как бывало всегда, поэтому и дебаркадер прибуксировали досрочно — событие для небольшого города такое же заметное, как прилет грачей.
Иван Филиппович утром вышел погулять, купить хлеба и молока и увидел, что на реке, над каменным выступом, который образует подобие бухточки, высятся зеленые дощатые стены и ярко-оранжевая крыша.
Он подошел ближе, к самому началу крутой галечной дороги, ведущей на пристань, хотел спуститься вниз и даже заранее почувствовал, как будут перекатываться под ногами вертлявые голыши… Но постоял, посмотрел на плавучее сооружение, напоминавшее финский домик, опоясанный верандой, и решительно повернул назад. Кто его знает, как встретит теперь Илья, начальник пристани?
Будет тяжело и тоскливо, если он, старый дружище, вдруг начнет отводить взгляд, суетиться или еще каким-нибудь там образом делать вид, что ничего не изменилось и все остается, как в прежние времена. Такое поведение Ильи будет для Ивана Филипповича унизительным: он-то знает, что, несмотря на пустые разговоры о погоде, о рыбалке, о пассажирах, думать они будут об одном и том же, но вовсе не о реке и не о пассажирах. Думать они будут о том, что Иван Филиппович теперь не директор деревообрабатывающего комбината и ничем больше не сможет помочь Илье: ни доской, ни гвоздем, ни лаком, которые всегда нужны здесь позарез.
Иван Филиппович побрел в молочный магазин, погромыхивая крышкой бидона. Он шел и смотрел себе под ноги, и ему казалось, что каждый прохожий останавливается и глядит ему вслед и весь город только тем и занят, что обсуждает его на все лады.
Между тем, если посмотреть со стороны, впечатление он оставлял достойное: среднего роста, широкоплечий, начинающий полнеть мужчина лет пятидесяти, со взглядом пристальным, тяжелым, который вырабатывается не один год и закаливается в огне и холоде других человеческих взглядов.
Ухоженные улицы городка были тихи и безлюдны в этот поздний утренний час; дети учились, взрослые работали, и лишь теплый мартовский ветер носился по асфальту, раскачивал напитанные соком, отяжелевшие ветви деревьев. Кустарник и трава зеленели вовсю. Мелочь торопилась жить.
Теперь Иван Филиппович думал о своей даче и о том, как хорошо было бы стать настоящим дачником, во всех тонкостях постичь садовое дело.
Домик уже есть — сложенный из кирпича, с деревянным петушком на гребне крыши. Но не его это заслуга. Все жена. Пока он обещал, давал гарантии в ближайшее время заняться хозяйством, она и каменщиков наняла, и плотников, и саженцы раздобыла, окапывала их, поливала. Ивана Филипповича временами даже раздражала эта суета, он разводил руками и говорил: «Ну черт-те что, жить в городе — и завести огород. Тратить силы, когда рядом базар».
Но в последнее время он свои взгляды решительно пересмотрел: не далее как позавчера дачные дела заняли у него добрую половину дня. Аркадий, директор пригородного профилактория «Сосновый нектар», приятель Ивана Филипповича и бывший его сослуживец, даже прислал для помощи своего садовника.
Садовник был в годах — что за шестьдесят, так это точно. Назвался он Егором, отчества Иван Филиппович так и не смог узнать: старик уперся намертво — Егор, и все. Тогда Иван Филиппович стал его звать дядей Егором.
У дяди Егора была крепкая шея в мелких правильных квадратиках, будто поджаренные вафли. С собою он принес старинный саквояж с двумя отодвигающимися замочками, где поверх всякой всячины был еще положен клеенчатый фартук, который он сразу же вынул, как только они приехали на участок и зашли в дом.
В помещении из-за банок с краской и рулона рубероида воздух был как в гараже, тяжелый, щекочущий горло.
Дядя Егор посмотрел на дачный инструмент, сваленный кое-как в углу, покачал головой — мастера не любят видеть орудия труда в запущенном состоянии, — вышел на крыльцо. Он встряхнул, расправляя, фартук, не спеша стал завязывать тесемки.
