В эту зиму пострадали яблоньки. Все остальное было хорошо, даже стекла в домике не выбиты, а вот яблоньки пострадали — у самой земли они были словно опоясаны чистым бинтом: мыши обгрызли кору до самой древесины. Садовник присел на корточки, потрогал обгрызанные, неровные края, согнутым пальцем постучал по стволу.
— Попробуем сделать мосты, — сказал он наконец. — Сейчас наберем веток, нарежем черешки, вот по ним и пойдет сок. Глядишь, деревца оклемаются. Уж больно сильно попортили, твари, но ничего, попробуем, авось оклемаются.
Приговаривая и покряхтывая между словами — не столько, наверное, от старческой одышки, сколько от серьезности собственной работы, — он достал из кармана складной кривой нож с толстой деревянной ручкой и стал нарезать одинаковых размеров прутики.
Иван Филиппович смотрел на обгрызанные места, на белую древесину, похожую на обнаженную кость, и хмурился, что-то прикидывая. Похоже, в будущем из этих яблонек ничего хорошего не получится. Все эти мосты — филькина грамота, не будет от них толку, и делает их дядя Егор, очевидно, для успокоения собственной совести. Все так, наверное, и есть. Чего терять время и силы?.. Постояв еще немного, Иван Филиппович молча пошел в домик и принес длинную ржавую ножовку.
— Ты чего хочешь? — с тревогой спросил садовник.
Иван Филиппович не ответил и левой рукой ухватил ствол яблоньки, еще тонкий, слабенький по малолетству. Вжикнула ножовка, Иван Филиппович отбросил спиленное деревце и обмахнул стальное полотно о штанину.
— Ну, это ты зря, совсем зря. Этак, знаешь, можно все повырубать, — забухтел дядя Егор. — Брось пилу, так не годится. Надо оживлять до последнего.
— Было бы чего оживлять, — сказал Иван Филиппович. Глаза его блестели, как у пацана перед дракой. — Все под корень, нечего занимать место. Если ослабел, если тебя обгрызли — прочь с дороги! Так или нет?
— Так-то оно, может, и так, только врачевать надо до последнего. Деревья ведь как люди, только сказать ничего не могут.
— Уметь сказать — не самое главное.
— Ну что ж, Филиппыч, тебе видней, — с обидой сказал дядя Егор и стал сердито снимать фартук. — Ты человек большой…
Ну, старикан, щепотью соли — прямо на рану, Иван Филиппович набычился, тряхнул ножовкой так, что в воздухе свистнуло, и пошла работа: вж-жик… вж-жик… вж-жик… Чтобы спилить восемь яблонек, понадобилось не больше десяти минут.
Потом Иван Филиппович отнес их к оврагу, на дне которого уже собирались талые воды, и побросал вниз.
После стакана «пшеничной» дядя Егор отошел. А сначала выговаривал хозяину за лиходейство, потом стал ругаться, что слишком по-разному стали жить люди: одни над каждым кустиком трясутся, другие целые горы экскаватором курочат, куда это годится? Иван Филиппович доверительно прикоснулся к его плечу:
— Точно, точно… Надо бы лозунг: раскурочил гору — насыпь новую.
Дядя Егор искоса глянул на Ивана Филипповича:
— Дома жену свою подковырнешь. Понятно? Молодой еще… Плакать должо́н за детей и внуков.
Иван Филиппович промолчал. В принципе-то старик прав, мыслит по-государственному, каждый свой поступок, наверное, прикидывает на день завтрашний. И еще Иван Филиппович подумал: как его, Ивана Филипповича, заботы далеки от забот дяди Егора…
Иван Филиппович со своей семьей жил в этом городке пятнадцать лет, с той самой поры, когда города еще, собственно, и не было. По левому и по правому берегу реки поднимались невысокие кругловерхие холмы, поросшие соснами и березами. По веснам река разливалась привольно и, когда вновь входила в свои берега, в низинах оставались крошечные прозрачные озера, никогда не зараставшие камышом, в которых водились караси и щурята.
После Заполярья, где Иван Филиппович работал главным механиком рудника и большую часть года ходил в меховых одеждах, а в короткие летние месяцы едва успевал порадоваться какой-нибудь чахлой травке, он как бы заново открывал для себя Среднюю Россию с ее березами, травами по пояс, обильными росами, щелканьем соловьев, гудением в озерах «водяных быков», глухим и загадочным, словно приходившим из каменного века.
Именно здесь изыскатели обнаружили нефть, а холмы оказались из камня, идущего на цемент. Ликованию хозяйственников не было предела: все оказалось под рукой — и нефть, и цемент, и река, которая отныне в докладных записках и отчетах именовалась не иначе как водная магистраль.
Министерство назначило Ивана Филипповича директором деревообрабатывающего комбината, построенного и оборудованного всем необходимым за несколько недель — без «столярки» не обходилось еще ни одно строительство.
И потянулись к комбинату по водной магистрали вереницы плотов.
Жизнь шла настолько стремительно и неоглядно, что можно было только руками развести от удивления, когда по новенькому пятиэтажному городу побежали рейсовые автобусы, а местный цемент стал пользоваться успехом не только на БАМе и КамАЗе, но и за рубежом, и даже в Африке.
