Аркадий ушел на кухню. Иван Филиппович стал разглядывать книжные полки, разноцветные корешки знаменитой Аркадьиной библиотеки. Шутки в сторону — шестьдесят полных собраний сочинений. Как минимум, две замороженные машины. Это пришло в голову Ивана Филипповича потому, что Аркадий любит машины. Собственно, он — автомеханик самого высокого класса. И снабженец из него был хороший. Контакты с людьми устанавливал мгновенно, самым кратким путем, не тратя сил на обдумывание или изобретение каких-нибудь там дипломатических ходов. К делу приступал сразу, напрямик, без всякой задней мысли. И — получалось. Иван Филиппович с годами все больше использовал расторопность и пробивную силу своего снабженца. Единственная беда Аркадия была в том, что супруга — умная женщина, зам главного врача городской поликлиники — направляла каждый его шаг. Все хотела устроить муженька на достойное место. Как ни странно, именно она первая почувствовала приближение суровых перемен и подсказала Аркадию подать заявление «по собственному желанию», что он и сделал, сославшись на усталость от бесконечных командировок, ненормированного рабочего дня, комбинатского грохота и визга. А через месяц он вынырнул директором профилактория.
Заявление «по собственному желанию» тогда сильно удивило Ивана Филипповича. Вынашивались планы такой реконструкции, тако-ой ре-кон-струк-ции… А потом, боевой характер снабженца не особенно-то приспособишь к тиши кабинета, мертвой пыли. На комбинате тоже пыль, но пыль — живая.
Зато когда стало трудно и легион друзей отвернулся, Аркадий оказался рядом. В тот день Иван Филиппович возвращался из горкома, и на душе было скверно. Все стало ему безразлично после доклада председателя комиссии, больше месяца проверявшей комбинат и выявившей «незадействованные ресурсы». Комиссия, орудуя баграми в пустующих емкостях, выловила несколько топляков, почерневших, болтавшихся где-то у самого дна. Определение было такое: если нашли здесь, значит, можно найти и еще кое-где, если хорошо поискать. Чепуха, конечно, но — под каким углом посмотреть. Годовой план комбинат снова не выполнил из-за недостатка сырья, да и в первом квартале ничего хорошего не ожидалось. Кого-то надо наказывать.
Боковым зрением Иван Филиппович видел Болотянского, тот, опустив боксерский подбородок на грудь, внимательно рассматривал карандаш, сквозь белые волосы его проходил солнечный луч, отчего они нестерпимо светились. Было это так же неприятно, как открытый в улыбке рот, полный металлических зубов.
Иван Филиппович не помнит сейчас, как распрощался в приемной, все было как в тумане, и окружающие были на одно лицо.
На улице царило полное безветрие, и первая мысль, которую он осознал, была неожиданно злой: тишине и спокойствию местного воздуха приходит конец. Вот сожрут гору экскаваторы Болотянского — и будет здесь свистеть, как в ущелье. Всем плохо будет, все знают, но молчат.
И тут перед ним резко остановилась легковая машина. Из кабины вывалился сияющий Аркадий. Как юный конь, еще не узнавший ни команд, ни плети, начал гарцевать вокруг Ивана Филипповича. Это было так неожиданно и так не соответствовало внутреннему состоянию Ивана Филипповича, что в душе его произошла мгновенная сшибка двух сил: темных и светлых. Оставалось только руками развести: ну черт-те что!
Она долго катались по окрестностям, по дорогам, проложенным нефтяниками, по асфальту, ровному, как поверхность письменного стола. Справа и слева подходили покрытые слежавшимся снегом печальные холмы.
Когда Аркадий узнал суть дела, он сказал: сам видишь, как берегут у нас головы. Есть у тебя заслуги, нет ли — текущий момент важнее всего.
— Ты не переживай, хочешь, идем ко мне директором, а я перейду к тебе заместителем, — сказал он при расставании.
Иван Филиппович только молча обнял его и похлопал по спине.
После стопочки Ивану Филипповичу стало жарко, он снял пиджак и ослабил галстук.
— Думаю приводить в порядок домашнее хозяйство, — сказал он. — Пенсия не за горами, так что надо потихоньку готовиться.
Аркадий восхитился:
— Ну, ты даешь! Да у тебя, как утверждают мои врачи, период второй молодости, у тебя еще и зрелость-то не наступила.
— Хо-хо-хо… Памятник надо ставить твоим врачам за гуманность. Тут уже и с работы сняли за ненадобностью, а все — вторая молодость.
— Ерунда! Не разобрались, понимаешь… Когда поймут, еще придут, поклонятся.
— Поздно.
— Ничего не поздно. Там все твое, понимаешь? Да что говорить, сам знаешь. Даже автобусная будка, теремок для пассажиров, — и то по твоим чертежам сделана, так?
— Так, — не без удовольствия согласился Иван Филиппович. — Действительно, сам рассчитал. Надо было, люди — на ветру, под дождем. Куда это годится?
— Вот видишь, даже будка. А между прочим, построить будку на дороге для людей иногда важнее, чем, допустим, построить завод.
