А к Валентине Павловне, наоборот, словно пришла вторая весна. В последний год она помолодела, стройней стала, порывистей в движениях. Красивей стала даже, чем была, когда они поженились. С той далекой поры сохранились фотографии, две из них самые удачные: Иван Филиппович и Валентина Павловна на черноморском курорте, греются на большом плоском камне. Она в светлом купальнике, соломенной шляпе с очень широкими полями, а он в черных сатиновых трусах, такие носят сейчас разве что клоуны в цирке. Первое лето семейной жизни, первое отпускное путешествие… И вторая фотография, единственная, когда все в сборе: он, Валентина Павловна и дочурки — Верочка и Надюша. Сейчас обе замужем, одна в Москве, другая в Новосибирске. И той и другой мужья попались, по мнению жены, какие-то странные: не умеющие или просто не хотящие работать.
Месяца два в году дочки живут под родительской кровлей: отъедаются и отсыпаются. Девочки как девочки, только смущает Ивана Филипповича, что от них, таких тихих и скромных, попахивает иногда табачным дымом. Но это их личное дело, пусть живут как хотят. Пока Иван Филиппович стоит на ногах, пока существует его жилище, они могут всегда возвратиться и найти кусок хлеба и мягкую постель.
Сейчас Иван Филиппович смотрел на жену доброжелательным взглядом, но она пересыпала шурупы в банку из-под кофе и не обратила на него внимания. А жаль, его взгляд можно было принять как белый флаг.
Тогда он спросил:
— Может, помочь?
— Да ладно… — ответила она с иронией. — Кстати, сегодня Болотянский передавал тебе привет.
У Ивана Филипповича пропало всякое желание разговаривать. После упоминания о Болотянском настроение его всегда портилось. Тут были свои причины.
Валентина Павловна, конечно, знала, что муж после ее слов помрачнеет, станет искать какое-нибудь дело, чтобы отвлечься, и, похоже, сознательно шла на это. Ей надоело его безделье. Куда это годится: т а к а я г о л о в а днем занята походом в продовольственный магазин, а вечером — чем придется.
— Схожу-ка я к Аркадию, — сказал Иван Филиппович.
— Дело твое.
И Иван Филиппович начал звонить Аркадию, старому знакомому, который с недавних пор стал приятелем.
Вечер был тихий и теплый, лужи — задумчивы и черны. Только вблизи фонарей они отливали металлом.
Иван Филиппович шел к Аркадию, а думал о Болотянском. Передавал привет… Чертовщина какая-то. Ему ли, Болотянскому, передавать приветы? Бо-ло-тян-ский…
Седовласый стройный теннисист, директор цементного завода. По общим представлениям о директорах, особенно у людей малосведущих, это было то самое — безукоризненной белизны рубашка, пошитый на заказ костюм, японский хронометр на платиновом браслете. Браслет был великоват, и хронометр висел на запястье. Не хочешь, а обратишь внимание.
Неприязнь возникла между ними с первого дня знакомства.
Когда Иван Филиппович принимал свое хозяйство, Болотянский уже больше месяца руководил цементным комбинатом и по тогдашним стремительным временам считался старожилом.
Отцам города полагается жить в мире и согласии: чего-чего, а общих дел у них предостаточно. Испытывая самые добрые чувства, Иван Филиппович без приглашения, сам отправился к Болотянскому знакомиться.
Секретарша встала у дверей грудью, но потом все-таки пропустила. Когда Иван Филиппович вошел, Болотянский сидел, откинувшись на высокую спинку жесткого кресла, и смотрел в окно. Увидев Ивана Филипповича, он левую руку положил на телефонную трубку, а правой указал на стул перед столом.
У Болотянского было крупное лицо с большим носом, который, однако, не выделялся, голубые глаза, почти незаметные белые брови и капризно вздернутая верхняя губа.
Радушно улыбнувшись, он попросил у Ивана Филипповича разрешения позвонить. Набрал номер. Судя по разговору, на том конце провода была родня, и Болотянский стал подробно растолковывать, что из дефицита надо достать и у кого, по какому адресу обратиться и от чьего имени вести переговоры.
Он долго нес этот вздор, а Иван Филиппович думал: что это — человеческая глупость, потребовавшая внезапного выхода, или грубый силовой прием — знай, мол, с первого дня, кто есть кто! Но в любом случае это такое свинство, что дальше некуда. Он встал и, не попрощавшись, вышел.
После этой встречи в душе остался неприятный осадок, который так никогда и не растворился. Он предпочитал все вопросы решать с Болотянским на нейтральной почве или по телефону. Со временем наиболее острые углы стерлись, но неприязнь сохранилась.
