— Это не. Твое. Дело! — Сатана поворачивается к Иеремии – может ли кто-нибудь более точно назвать «отродье сатаны»? — и протягивает руку. — Мой сын исправит ее. В конце концов, она будет его женой.
— Еще нет! — я вызывающе выплевываю в него эти слова.
— Простая формальность, — уточняет он, пожимая плечами.
— Что будет исправлено достаточно скоро.
— Я никогда не стану его женой! — С усилием я успокаиваюсь, заставляя лицо расслабиться и принять безмятежное выражение. — Я скорее проведу вечность в этой яме с Дэниелом и Джошуа, чем проведу хоть одно мгновение в качестве жены твоего сына.
— О, мое дорогое дитя. — Эммануила, похоже, забавляет мое неповиновение. — У тебя гораздо более великая судьба, чем эта. Ты примешь свое место в Плане Господа. В свое время.
Я открываю рот, чтобы горячо возразить, но Иеремия уже достаточно пришел в себя, чтобы заставить меня замолчать, ударив кулаком поверх уже образовавшегося синяка под глазом, который мама подарила мне в лагере. Он уже занес кулак для второго удара, когда отец остановил его.
— Возможно, тебе сейчас стоит не увлекаться, — говорит Эммануил своему сыну обманчиво мягким голосом.
— В конце концов, если моя дорогая дочь Кортни потеряет сознание, она не сможет полностью воспринять воздействие сегодняшнего урока.
— Да, отец, — говорит Иеремия, злобно глядя на меня.
Эммануил смотрит на меня, сложив руки, словно в молитве.
— Ты должна быть внимательна, дочь моя. Мой брат, твой муж, я бы сказал, твой покойный муж, нарушил повеления Господа. Я не хотел, чтобы он дошел до такого конца, но неестественные поступки Дэниела обрекли его на гибель. Как сказано в слове Господа: «Кровь их прольется на их собственные головы».
— Ты убийца, — утверждаю я.
Мои щеки могут быть опухшими и в синяках, влажными от непроизвольных слез, и я снова чувствую струйку крови из разбитой губы, но не доставлю ему удовольствия от моего плача. Никогда больше.
— Едва ли, дитя мое. Едва ли.Так можно утверждать в человеческом законе, но мы не признаем человеческих законов. Господь повелел предать смерти содомитов, и верующие должны следовать его повелениям. — Эммануил поворачивается, чтобы посмотреть на заполненную яму, где похоронен его брат, и на его лице появляется сожаление, может быть, даже горе, но он снова ожесточается, прежде чем встретиться со мной взглядом.
— Те, кто пренебрегает повелениями Господа, должны заплатить за свои грехи, а те, кто пытается помешать Его планам? Они должны научиться повиновению Его законам, подчинению Его воле. Как твой юный мистер Пирс познал сегодня днем.
Я снова бросаюсь, на этот раз на отца, а не на сына, но даже моя подпитываемая адреналином сила быстро угасает, и моя мать легко сдерживает меня.
— Пошел ты! — я кричу на него и, собрав последние остатки своего неповиновения, плюю в него.Больше кровью, чем слюной. Сосредоточенная на своем триумфе – маленьком, но само большое, на что я сейчас способна, – я не вижу кулака Иеремии, пока не становится слишком поздно, чтобы избежать его. Моя голова качнулась в сторону от удара, яркие огни вспыхивают в моих глазах, и чувствую странный кислый металлический привкус во рту. Я падаю назад, и моя голова ударяется обо что-то твердое. Моя последняя мысль — желание смерти.
Мое желание не исполняется. Я все еще жива. Знаю это, потому что промокла, замерзла и у меня болит голова. Я медленно приподнимаюсь на локтях и смотрю вверх. Не могу понять торжествующего выражения лица моей матери, пока она не начинает говорить:
— Я понимаю твое разочарование, брат Иеремия, — успокаивает она своим фальшиво-терпеливым тоном школьной учительницы, — но ты должен увидеть и хорошую сторону в этом. Ее нечистота — это скрытое благословение. — Нахмуренное лицо Иеремии показывает, что он также не понимает, что она имеет в виду. — Разве ты не видишь? Это значит, что не будет никаких сомнений, ребенок, которого она понесет, будет твоим.
Мне не нужно смотреть на свое платье, чтобы понять. Влага, которую чувствую, создана моим собственным телом, и я чуть не рассмеялась. Эммануил ищет в Библии все безумие и ненависть, которые может найти, и Левит 20:13, возможно, приговорил своего брата к смерти, но восемнадцатый стих дал мне отсрочку. На этот раз я согласна со своей матерью. Это благословение. Я никогда не была так счастлива видеть это время месяца. Четыре дня безопасности. Может, пять. Это немного, но это все, что у меня есть. По крайней мере, это хоть что-то.
Хизер помогает мне встать и молча ведет меня к уборной, а затем к ящику для покаяния. Андреа выпустили пораньше? Нет, сегодня был ее третий день.
Прижавшись к земляному полу в углу ящика, я вытираюсь изо всех сил кучей тряпок, которые Хизер бросила сюда вслед за мной. Это жалкая кучка, и мне придется использовать их осторожно, если это надолго. Я не думаю, что они скоро дадут мне свежие. Однако, если повезет и я все спланирую, мне не понадобится больше, чем это: свежий утренний свет поможет мне собраться с мыслями и найти выход отсюда.
