Я медленно поднялся со скамейки и под тяжестью своего креста сделал несколько шагов к этому бревенчатому домику, стоящему на отшибе. Бесшумно поднявшись на крыльцо, я перевел дыхание и прислушался: в доме было тихо, как будто там никого и не было, хотя окна светились. Улица тоже была беззвучной и по-прежнему пустынной, только где-то над западной частью города виднелось зарево — отблеск освещенной товарной станции, и оттуда доносились приглушенные короткие гудки маневровых паровозов. Я толкнул незапертую дверь, вошел в прихожую, нашарил внутреннюю дверь и несмело постучал.
– Войдите, не заперто, — ответил спокойный мужской голос.
Я вошел и оказался в жилом, без переборок, помещении. Потускневшие неоклеенные стены просторной комнаты скрадывал свет неяркой лампочки, висевшей без абажура почти под самым потолком, обшитым вагонкой. У окна за столом сидел мужчина лет сорока в кителе железнодорожника с фонарем в руках. Он, видимо, чинил его. У противоположной от двери стены на топчане лежал второй мужчина в нижней сорочке и брюках. По казенной невзрачной обстановке я заключил, что попал в служебное помещение, что-то вроде дежурки.
– Добрый вечер, товарищи! — сиплым от волнения голосом сказал я и нерешительно опустил у ног свой баул.
– И вам так же, — повернув ко мне голову, ответил сидевший у стола, а второй лишь приподнял голову, мельком взглянув в мою сторону и что-то буркнув спросонья.
Я робко и растерянно переступил с ноги на ногу, удивленный такой встречей. Я думал, что каждый, кто меня увидит, сразу же заподозрит что-то неладное, — ведь этой всеобщей подозрительностью заражали наш народ в течение последнего пятилетия. Однако ничего подобного пока не было.
– А вы садитесь, в ногах правды нет, — продолжал между тем первый, подвигая ко мне ногой стоявшую рядом табуретку.
– Рассиживать мне у вас не придется, — ответил я, сделав робкий шаг к табуретке. — Я зашел лишь узнать, где тут у вас находится отделение милиции.
Первый уже более внимательно посмотрел на меня, повернувшись на табуретке в мою сторону и окидывая взглядом с головы до ног. Попробую нарисовать авто-, портрет. Перед ним стоял почти его ровесник выше среднего роста, с загорелым осунувшимся лицом, заросшим рыжеватой щетиной. На переносье — очки в темной оправе, из-за стекол смотрели настороженные глаза. Бушлат защитного цвета, темные брюки, пузырившиеся на коленках и обтерханные внизу, порыжевшие красноармейские ботинки… Видно, что человек пришел издалека и смертельно устал.
Но разве этим Сибирь удивишь? Всяких бродяг перевидела она и ко всему привыкла.
– Что же с вами случилось? — уже заинтересованнее спросил он, оставив в покое свой фонарь. — Может быть, вам нужен врач, а не милиция? Вы, наверное, нездешний? Откуда в столь позднее время?
– Я бежал из концлагеря и несколько дней пробирался по тайге, пока не набрел на Сковородимо… Ведь я попал в Сковородино? — не переводя дыхания, выпалил я.
Услышав такие слова, оба они встрепенулись. Тот, что лежал, живо приподнялся, сел, сбросив ноги с топчана, и зашарил рукой под подушкой. Нащупав папиросы и все еще удивленно глядя на меня, он закурил.
– Да, это Сковородино, — не торопясь сказал первый. В его голосе мне послышалось участие. — Зачем же вам милиция, если удалось вырваться? Курите?
Я кивнул головой.
– Что же вы стоите?! Садитесь, пожалуйста! — Он достал с края стола початую пачку "Звезды" и протянул мне.
– Спасибо вам, но от пшеничных я отвык, курю махорку. — И я зашарил в своих карманах. Наступила пауза, решавшая многое в наших отношениях. Я наконец сел на табуретку, уже не торопясь достал из кармана кисет и лепесток газетной бумаги, стал сворачивать махорочную сигарету. А они молча курили, усваивая услышанное… Рассказывать им обо всем или нет? Какой-то внутренний голос подсказывал мне: не таись, откройся, перед тобой честные рабочие люди, они не сделают тебе зла… И, как бы поощряя мою откровенность, второй сунул ноги в ботинки, встал и спросил:
– И долго вы там находились?
– А какое сегодня число? — спросил я.
– Двадцать девятое…
– Если с тюрьмой, то выходит три года с неделей. Арестован двадцать второго августа тридцать седьмого.
Они переглянулись. Второй, заметно волнуясь, подошел ближе и нерешительно спросил:
– Из "врагов народа", значит?
– Угадали…
– Рисковый и смелый, видать… Убегать, однако, мало кому удавалось оттуда, — почти восхищенно сказал он и, прихватив от своего топчана табуретку, сел рядом с нами.
– Мне только непонятно, к чему же в милицию переться, коль ушли благополучно из этого ада? — спросил с удивлением первый.
И тогда я торопливо, без особых подробностей, рассказал им о себе: об аресте и следствии, о приговоре анонимной "тройки" и о трех годах каторги, в течение которых я написал три безответные жалобы.
