– С одним хорошим напарником мы задумали побег еще полгода назад, но судьба нас разлучила совсем неожиданно. Его освободили. Это было еще в лагере на станции Ерофей Павлович. А потом с небольшой группой меня перевели в лагерь Большой Невер. Вот тут и появился напарник Синицын, с которым мы и уговорились бежать. Но он меня предал в последнюю минуту. — И я рассказал им, как это все произошло. И о краже скопленных на дорогу денег.
Меня слушали, почти не дыша.
– Нет изводу подлецам и негодяям! — с сердцем воскликнул первый, когда я закончил. Он встал и заходил по комнате, густо дымя уже второй папиросой.
– Как же вы, неглупый по всему человек, могли связаться с таким пройдохой? — возмущался второй, раздавив окурок в крышке из-под леденцов, служившей взамен пепельницы.
– Видимо, от природной доверчивости к людям…
Но разве легко разгадать человека, его нутро, да еще в заключении, где каждый замкнут в самом себе! — оправдывался я, отмечая, как удивительно идет беседа и какой отклик рождает она у этих двух незнакомых мне людей.
– Да, правильно говорят: простота-то хуже воровства. Вперед наука, — покачал головой второй, потирая щетинистый подбородок широкой ладонью.
А первый между тем зашел в угол, отгороженный высоким дощатым щитом, как ширмой, и забряцал там чайником. Я услышал, как он черпал воду и лил ее в чайник, потом подкачал и зажег примус.
– Ладно, мужики, — сказал он, возвращаясь, — что случилось, того уж не исправить. Теперь надо обмозговать, как наладить вам дорогу дальше. Откуда сами-то?
– Из-под Ленинграда.
– Дорога дальняя, ничего не скажешь, — сокрушенно заметил он и задумался.
– А я так смекаю, что добираться ему нужно пока на порожняке, — заговорил второй. — Он идет отсюда ходко и задерживается только при сменах паровозных бригад или для пополнения воды. Другого не придумаешь…
– Порожняк порожняком, это подойдет, но без денег ему все равно не обойтись, — заметил первый, шаря по своим многочисленным карманам.
– А вы все же раздевайтесь, — обратился ко мне второй. — Чайком побалуемся, да и бороду вам поскоблить не помешает.
– Почти неделю не брился…
– Оно и видно, что не вчера… Раздевайтесь, теперь уж вам торопиться особенно незачем. — И он поднялся и пошел к висевшему на глухой стене шкафчику за чайной посудой, в то время как первый протянул мне красную тридцатирублевую кредитку:
– Возьмите вот, на первый случай, — смущенно сказал он. — И рад бы помочь побольше, да нечем, получка вот-вот…
Я взволнованно вскочил с места и запротестовал:
– Зачем же еще это! Ведь вы сами не богачи, не надо мне!
– Ладно, ладно! Мы все же близко от дома и перебьемся как-нибудь, а ваш путь далекий, и каждый рубль пригодится. — Он встал, поймал мою правую ладонь, положил в нее деньги и пожал ее с чувством. — Берите на счастье, не краденое, трудовое… А теперь скидывайте бушлат! Вон и чайник закипел, сейчас мы и чаек заварим. — И он быстро прошел за щит.
Второй в это время накрывал на стол: нарезал пшеничного хлеба, поставил песок и сливочное масло на блюдечке, очистил от кожуры несколько картошин и покрошил их в видавшую виды алюминиевую миску.
– Только огурца соленого и не хватает да чарки водки, — пошутил он, вытряхивая в картошку последние капли постного масла из бутылки.
А я, стянув наконец с плеч свой бушлат и повесив его на гвоздь у косяка двери, разбирался в своем бауле, выкладывая на край стола свои дорожные припасы. Вынул и лагерный хлеб, от одной из паек которого была выщипана добрая половина.
– А это зачем? — сказал второй, показывая глазами на мое продовольствие. — Думаете, не хватит того, что на столе?..
– Хватит-то хватит, но ведь я не в гости зван!..
– А вот сегодня как раз и будете нашим гостем, — подхватил первый, выходя из-за ширмы сразу с двумя чайниками и ставя их на стол один на другой. Заметив мой хлеб, он спросил:-Лагерной выпечки? За дорогу так и не съели?
– Аппетита не было… Ягодами подкармливался, как глухарь.
Показывая на непочатую, уже черствую горбушку, он спросил:
– Это ваша дневная норма? Сколько же она весит?
– Восемьсот граммов — стахановская пайка. Больше этой не бывает.
– Что ж, с хорошим приварком за глаза хватит… По сколько часов работали?
Я сказал, что по солнышку: от восхода до захода.
– Каторжанам на Сахалине в царские времена выдавали по три фунта на день и мяса до полфунта, — заметил он.
– Антона Павловича вспомнили? — сказал я, пристраиваясь к столу.
– Давненько читал, а вот как кормили тамошних арестантов, почему-то запомнилось… Не где-нибудь живем, а возле Бамлага, так кое-что о вас знаем. Наслышаны и о кормежке. Не густо… А теперь давайте чаевничать, пока заварка не проветрилась.
Когда я вместе с ними поел настоящей картошки и напился крепкого индийского чая, которых не пробовал, кажется, вечность, я как будто вновь ожил. О чем мы говорили, я уже не помню, но белый свет мне казался намного милее, а перспективы на ближайшее будущее не такими безнадежными…
