Нам с Меган по девять лет, ему в тот день исполнилось десять. Его мать всегда закатывала вечеринки по случаю Дня Рождения сына, взрослые обычно развлекались в доме, а детям накрывали во дворе. У Алехандро был батут, маленький и вечно грязный бассейн и куча пластикового хлама. Я не помню, как так вышло, что всех остальных детей разобрали раньше времени, но в какой-то момент мы остались втроём. Алехандро был тем, кто предложил пойти на ручей. Его секретное место теперь преобразовалось в ещё больший склад «ценностей» и у каждой была история. Меган в тот день попала сюда впервые – до него своим секретом Алехандро поделился только со мной – и слушала и смотрела с открытым ртом. Я помню, как меня душила ревность. К этому времени между мной и Меган уже была пропасть.
Меган восхищалась увиденным, и Алехандро это нравилось. Он живо отвечал на её вопросы, и мне казалось, что обо мне и вовсе забыл. Обида и ревность разъедали не только душу, но и глаза: самым ценным и самым большим секретом моей жизни был сам Алехандро, и то, что он доверил своё тайное место только мне, делало меня особенной.
Я помню, как впала в неадекват. Я сказала им обоим нечто обидное и убежала. Вдоль ручья шла тропинка. Она то приближалась к нему, то отдалялась и пряталась за кусты и деревья. В одном таком месте, где во время дождей ручей разливается, образовался настоящий песочный пляж. Я села там на песок и начала рыдать. Потом только заметила, что нахожусь в этом месте не одна – в тени под деревом лежал человек в тёмной грязной одежде. Бомж. У него было одутловатое и местами синее лицо. На его руке всё ещё болтался ослабленный жгут, а рядом с ней валялся тонкий белый шприц. Наркоман.
Меган нашла меня первой. И, конечно, сразу заметила его.
– Фу… – сказала она.
А я мысленно с ней согласилась. Камень она взяла первой, я за ней вслед. Помню, что они были маленькими, и швыряли мы их в его ноги. Ещё помню свою медлительность. Вроде и правильно делаю, но в то же время внутри что-то скребёт. В траве валялась металлическая банка из-под краски. Зелёной. Примерно треть её была заполнена засохшими остатками, что делало эту банку довольно увесистой. Меган взяла её и начала вертеть в руках.
– Не надо! – только и успела я произнести.
Но она уже швырнула её. Он зашевелился и приподнялся, с мычанием сел, держась за голову. Когда я увидела на его лбу и на руке кровь, у меня случился шок. Я не могла пошевелиться, одеревенела.
Следующее, что помню, это крик Алехандро:
– Ты совсем спятила? Он же человек! Он живой!
Вначале я подумала, он прокричал это Меган. Но нет, мне. Его глаза смотрели на меня: в моей руке был зажат камень, а руки Меган были пустыми.
Пронзительность этого момента я запомню на всю оставшуюся жизнь – отныне в его глазах для меня существовало только разочарование и брезгливость. Не к человеку под деревом, а ко мне. Ко мне отвращение.
Не то что бы он был образцовым мальчиком – ничего даже близко такого. Он шалил, ещё и как. Мы курили камыш, мы миллион раз жгли костры, разрисовывали маркерами рекламные постеры на улицах, мы рассматривали порно-карты для покера, и не известно ещё, как они с Меган играли в «мужа и жену» наедине. Но в тот момент он чётко увидел в моих глазах вину: я тоже швыряла камни в живого человека. И я сама её увидела, эту гниль внутри себя.
Алехандро был тем, кто попросил свою мать вызвать скорую помощь для человека на ручье. Вечером меня бил отец шнуром от видеомагнитофона. Он располосовал всю мою спину и ноги синими полосами – я несколько дней после этого случая не могла ни сидеть, ни лежать на спине. Но страшное было не это. Самое страшное – отец сказал, что человек на ручье умер.
Душевные муки страшны в любом возрасте. Я помню, как планировала самоубийство. Единственное, до чего смог додуматься мой детский мозг – это утопиться в океане, что в принципе было легко сделать. Проблема одна – меня не выпускали из дома до самого окончания отпуска. Я просидела три недели, не выходя из своей комнаты. Никто мне не поверил, что Меган была тем, кто швырнул в человека жестяную банку, и с течением времени я сама перестала в это верить. Но выплакав все глаза и всю жизнь из себя, я мечтала. В моих мечтах Алехандро, а не кто-то иной, приходил в наш дом, смотрел моему отцу в глаза и говорил, что человека на ручье убила не я, а Меган. Мне хотелось, чтобы он мне верил.
Алехандро я больше никогда не видела.
Через год, когда чувство вины проело меня насквозь, кое-что выяснилось. Мама уже была очень слаба и почти не вставала, поэтому иногда разрешала мне пропускать школу, чтобы побыть с ней. Мы лежали в обнимку на её постели и говорили о разном. Я сказала, что ненавижу себя за то, что сделала прошлым летом. И мать нечаянно вспомнила. Она сказала:
– Чуть не забыла! Это важно… очень важно! Я сама хотела сказать, обязательно сказать, но… совсем вылетело из головы. Тот человек не умер! Врачи наложили швы и уехали. Даже в больницу его не стали забирать.
– Не умер?
