– Пепел Клааса стучит в моем сердце.
Дверь едва слышно щелкнула, и Стригоев вошел в кабинет с видом на Старую площадь, выдержанный в скандинавском дизайне.
Бобров сидел, закинув ноги на стол и закрывшись огромной книгой с надписью «Solve et Coagula». К креслу была приставлена старая трость с черепом.
– Это значит «разделяй и властвуй»? – поинтересовался Стригоев, присаживаясь напротив начальника.
– Нет. Это я пытаюсь писать роман, и ищу материал. И кстати, я не приглашал садиться.
Стригоев сконфузился, но не подал вида.
– Ну, я думал, что сегодня мы как обычно…
– Не как обычно. Но ты сиди.
Бобров захлопнул книгу и отправил ее в вечную стопку справа от себя. Стригоев с удивлением обнаружил, что начальник выглядит сонным и очень уставшим – на Боброва с его одержимостью спортом и здоровым отношением к работе это не было похоже.
– Ты уже видел утренние новости?
– Про задержание Мидренко?
– Скорее, про то, что последовало за ним. У нашего томского друга язык без костей. Посмотри, – Бобров протянул ему распечатку.
Стригоев пробежал глазами, откашлялся. Поправил черный галстук, который вдруг слишком сильно стал сжимать ему шею.
– Это неприятно.
– Очень, – кивнул Бобров. – Поэтому Управление расформировывается.
Стригоев замер.
– Подождите, но мы ведь все эти годы… Из-за такой ерунды…
– Не ерунды, – Бобров достал большую кружку кофе откуда-то слева и отпил. Кружка не дымилась. – Я же предупреждал: не надо слишком давить, не надо слишком светиться! Нет, обязательно было делать вот так.
– Раньше работало, – проворчал Стригоев.
– Раньше публика была другая! – воскликнул Бобров. – А теперь что? Ходим, раздаем посылы и угрозы – и вот тебе на?
– И что теперь будет? – после минутной паузы спросил Стригоев. Впервые за многие годы он почувствовал первобытный, животный страх.
– Ну, я буду писать роман и засяду за статьи, – вздохнул Бобров. – Наверное, на какое-то время отойду от политики. А разбираться с вот этими всеми, – он ткнул в распечатку, – будем потом; но этим уже пусть другие люди занимаются.
Стригоев не сразу осмыслил услышанное.
– А что же я?
– А ты, ну, – Бобров почесал подбородок. – Если успеешь, можешь уехать из страны. Тебе препятствовать никто не будет. А если нет, – он посмотрел на Стригоева и улыбнулся. – То тогда как получится.
Стригоев не выдержал и вскочил со стула:
– Погодите, это с чего я должен уезжать куда-то? Здесь вообще-то моя страна, моя родина!
– «А г’де твоя родина, сынок? Сдал Г’орбачев твою родину американцам – шоб тусоваться красиво! А теперь твоя родина две войны и Крым просрала. Русских людей в Прибалтике – сдала! Сербов на Балканах – сдала! Родина… Сегодня родина там, где задница в тепле, и ты лучше меня это знаешь!» Впрочем, нет, вот как раз
Стригоев снял очки и теперь зло смотрел на него глазами разного цвета.
– Ой, давай только без этого, на меня так сегодня уже насмотрелись, – отмахнулся Бобров. – Всё, вахта окончена, свободен.
– Не думайте, что всё так просто закончится, – тихо сказал Стригоев.
– Всё, всё, наслушались, – махнул рукой Бобров, роясь в телефоне. – Освободи помещение, пожалуйста.
Стригоев сжал кулаки, поднялся и вышел, громко хлопнув дверью. Бобров криво улыбнулся, потом полез в телефонную книгу и пару минут спустя сделал звонок Фомину.
Глазок дверной ТЖ-002.
Клей «Момент» для обоев. Смешно: во всех остальных школах «Момент» нюхали, а в их школе – нет. В их школе курили дурь. Наверно, немецкий уклон сработал.
Дрель. Просто дрель: там было обозначение и марки, и какое-то мудреное название, но Саша запоминать не стала.
Звонок дверной. С десятью мелодиями.
…Так она и кружила по строительному рынку на одной из радиальных станций, переходя от одной полосатой палатки к другой, от желтых надписей на мелованной бумаге к подмокшим и полустершимся синим печатным плакатам. Не лучший способ проводить выходной летом, но – тут ей было спокойнее, тут ее не душил хромированный потолок «Леруа Мерлен».
А главное – здесь ее сложнее было отследить. После выхода на «Медиазоне» расследования о Леоновых Саша всерьез опасалась «ответки», поэтому ночевала у друзей и проводила дни в таких вот странных местах.
Случайно увидела себя в отражении зеркала, которое висело прямо на витрине. Перекрасилась в рыжий, надела коричневые линзы – но всё равно слишком узнаваема, слишком. Отвернулась. Привыкла так отворачиваться в детстве, когда жутко стеснялась веснушек. Но теперь она не стеснялась, а маскировалась: когда выпускаешь почти подряд две опасные вещи, начинаешь опасаться каждого прохожего.
