Она права. Не знаю, зачем я соврала ей. Наверное, с годами привыкла говорить или делать то, что, по моему мнению, понравится другим. Особенно родителям. Я годами переступала через себя, чтобы угождать им, соответствовать их желаниям, их планам, их представлениям о том, кем я должна быть. Но Оливия не мама. И не папа. Она моя сестра. И я не хочу ее обманывать.
– Преподавание – это не то, чем я хотела заниматься.
– Тогда почему занимаешься?
– Ради мамы. Они с бабушкой были учительницами, помнишь?
– Но мама больше не учительница.
– Да, но только потому, что ей стало трудно находиться среди стольких твоих ровесниц, когда тебя похитили, – я пожимаю плечами. – В любом случае она всё равно бы очень расстроилась, если бы никто из нас не пошел по ее стопам.
– И когда меня не стало, осталась только ты, – извинительно произносит Оливия, и я чувствую укол вины. Не мне жаловаться. У Оливии украли всю ее жизнь. Отняли возможность выбирать. Из нас двоих мне повезло больше.
– И как бы ты хотела изменить жизнь?
Я делаю глоток воды и качаю головой:
– Да неважно.
– Я хочу знать, иначе бы не спрашивала. Всё хорошо, правда? Теперь я вернулась, – она накрывает мою руку ладонями. – Я хочу узнать тебя, Кейт. Хочу узнать свою сестру.
Она говорит так искренне, что мне ничего не остается, кроме как быть честной. Честнее, чем я осмеливаюсь быть с кем-то еще.
– Я хочу путешествовать, рисовать, объездить весь мир.
Оливия напрягается, мрачнеет, отдергивает руку и наливает нам воды.
– Что такое?
– Ничего.
– Ничего?
Она ставит графин на стол с таким стуком, что на нас оборачиваются из-за соседних столиков.
– Я только что вернулась домой, а ты говоришь, что хочешь уехать.
– Нет, Оливия. Это не так… Я никуда не уеду.
Секунду она изучающе всматривается мне в лицо и, кажется, немного успокаивается.
– Мы могли бы путешествовать вместе, – думаю я вслух. – Танцевать под уличную музыку в Новом Орлеане, плавать с черепахами на Бали, исследовать Лувр в Париже…
Я думала, Оливия обрадуется, но она смотрит недоверчиво и мрачнеет:
– Только ты и я?
Я киваю.
– А Оскар?
Я качаю головой:
– Он постоянно путешествовал во время каникул. И хотел бы еще, но он единственный ребенок в семье, его родителям будет тяжело, если он станет пропадать месяцами. Он такой заботливый.
– Ладно, – беззаботно отвечает сестра, но ее взгляд стекленеет. – Хотя на самом деле он думает только о своей семье. Не о тебе. Не о том, чего хочешь ты.
– Ну, я имею в виду… – я замолкаю, удивленная ее отношением к моему жениху.
– Он знает, что ты хочешь путешествовать, но для него важнее собственная семья, правда?
– Ну, с этой точки зрения, наверное, ты права, – усмехаюсь я.
– А есть другая точка зрения?
Я открываю рот. Снова закрываю. Меня гложет сомнение, потому что в словах Оливии есть резон. Однажды, примерно год назад, на волне успеха своего канала «Страсть к путешествиям в картинках» меня охватила жажда странствий. И я рискнула спросить Оскара, не согласится ли он хотя бы на несколько месяцев отправиться в путешествие. Он отказался, напирая на то, что нельзя взять и уехать от ипотеки и наших родителей: это безответственно и эгоистично. И всё же я с трудом подбираю слова, чтобы сейчас защитить его:
– Он нужен родителям.
– Они старые? – Оливия наклоняет голову набок. – Больные? Зависят от него материально?
Я надкусываю виноградину, она лопается во рту и горчит.
– Нет, ничего подобного, просто… – Я вспоминаю его родителей. Как они с ним нянчатся. Даже душат его. Говорят о нем как о ценном племенном жеребце, которого мне дали взаймы с одной целью – ради разведения. Настаивают, чтобы мы обедали у них по воскресеньям каждую неделю, даже летом, и мы никогда не отказываемся от приглашения, потому что они внесли задаток за наш дом. Без всяких условий. И в промежутке между йоркширским пудингом и жареным картофелем его мать бросает что-нибудь вроде:
– Из Оскара выйдет чудесный отец. Будет ужасно обидно, если ему никогда не представится такого шанса.
Как будто исключительно из-за меня у них под ногами не копошится целый выводок любящих внуков. На самом деле Оскара не интересуют дети. Он шарахается от младенцев, как от автомобилей со взрывчаткой, – вплоть до того, что в ресторане пересаживается за другой столик, если мы оказываемся рядом с каким-нибудь малышом. Конечно, он не признается в этом родителям, потому что не хочет их подвести. Я уверена: если они начнут слишком наседать (как и мои родители), Оскар сделает всё, чтобы успокоить их. Даже покривив душой. Может, это должно волновать меня сильнее, но пока мысли о детях и режиме дня редко приходят в голову.
– Просто – что? – поторапливает Оливия.
– Просто Оскар близок со своими родными. Им не понравится, если он исчезнет даже на несколько месяцев.
– Тебе было бы тяжело оказаться вдалеке от мамы и папы?
– Не знаю. Хочется думать, что если бы у меня были и любимое дело, и любимый человек, я бы справилась, – я пожимаю плечами, скрывая горькое разочарование. – Но у всех по-разному, правда?
