— Господин пристав, освободите меня от обязанности командира.
— Почему? — спросил пристав, вытаращив глаза.
— Получил от партизан приказ № 13, — ответил Раде.
— Ну и что из этого? Ты чьи приказы выполняешь — наши или этих бандитов?
— Господин пристав, — с отчаянием взмолился Раде, — не могу я не выполнить этот приказ. Вчера меня помиловали, потому что я обещал подать в отставку, но если я их обману, то никакой милости мне не будет.
— Трус! — взревел пристав. — Под суд отдам! Партизанам продался! Убирайся отсюда быстрее, чтобы глаза мои тебя больше не видели, продажная тварь!..
— Подождите, господин пристав, я ведь сам не продался и никого другого не продал. Хочу только, чтобы не пострадала моя семья. Поставьте другого на эту работу! — возбужденно заявил Раде.
— Другого! — затряс головой пристав. — И другие такие же, как ты. Ладно, давай убирайся отсюда!
Раде нахлобучил свою овчинную шапку и, даже не попрощавшись, быстро перешагнул порог участка и, довольный, пошел домой.
В центре площади в Пенкьовцах белела большая одноэтажная постройка. Судя по внешнему виду, она, должно быть, принадлежала или попу, или старосте. Нам было все равно, и мы решились постучать. Там, пожалуй, можно было найти если не винтовку, то хотя бы пистолет.
Подошли к дому. Окно, выходящее на площадь, было плотно завешано одеялом, только из-под двери пробивался тонкий, как ленточка, луч света. Внимательно присмотревшись, бай Раденко сказал:
— Не спят еще. Вы войдите, а я останусь охранять.
В дверях показалась невысокая женщина. Встретила она нас немного взволнованно, но поняв, что мы партизаны, набралась смелости и прошептала мне на ухо:
— Ребята, поп у меня страшный бабник, все время пристает к деревенским женщинам, а меня беспрестанно изводит. Хорошо было бы припугнуть его, у него пистолет есть… Давайте входите! — громко добавила попадья и повела нас через длинный коридор.
По тому, как попадья говорила и держала себя, было видно, что хотя она по социальному положению и относилась к сельской интеллигенции, не была ни достаточно культурной, ни слишком простой — серединка на половинку, как говорят в народе, — но в данной ситуации оказалась достаточно сообразительной и хитрой, чтобы использовать обстоятельства в свою пользу. Но разве имели мы право вмешиваться в их личную жизнь? Да и кто из них был более виновен — он или она?
— Так вот, что касается пистолета, то мы его возьмем, — сказал бай Пешо, — а прочие свои дела пусть поп с попадьей сами решают.
Приотворив дверь в комнату, где, раскинувшись на двухспальной кровати, лежал поп, попадья позвала его:
— Батюшка, эти люди пришли нас исповедовать. Пусть теперь боится тот, кто грешен.
— У служителей церкви грехов не бывает, — полушутя, полусерьезно ответил поп и вопреки тому, что в комнату вошли вооруженные люди, не приподнялся и даже не шевельнулся. И когда здоровались с ним, оставался в том же положении, будто его положили в гипс.
Встречались в нашей практике различные случаи, когда мы посещали богатеев, в любое время дня и ночи входили в дома священников, и самые злейшие наши враги вставали, как это требовали законы гостеприимства, а этот все время лежал на кровати, как бревно.
Случилось однажды нам посетить ранилужского попа Милана. Дом его был двухэтажный, и по всему было видно, что спальня расположена на втором этаже. Стучим в двери нижнего этажа, барабаним, что есть сил, а никто не отвечает. Вдруг услышали, что кто-то ступает полегоньку по лестнице и молчит. Подождали, думая, что дверь откроется — не тут-то было. В общем, вывели нас из терпения, и тогда мы закричали да так, что по всей округе слышно было:
— Открывай, батюшка, а не то мы ворота тебе разнесем. Все равно не скроешь от нас свою грешную душу.
Не прошло и минуты, как дрожащий мужской голос ответил:
— Чада мои, господь не позволяет открыть вам, не спешите огорчить его благородную душу.
— Хорошо, хорошо, подождем еще несколько секунд благоволения божьего, но если потом не откроешь, придется нам, батюшка, войти всем в дом через разбитые двери.
Еще не успели закончить, а двери уже были открыты, и перед нами предстал застывший в божьем смирении поп Милан и каждому по отдельности руку подал. Немного погодя та же рука перебросила через наши плечи по паре вязаных носков. А этот пенкьовский поп молчит как немой. Спрашиваем об оружии — молчит, спрашиваем о фашистах в селе — ноль внимания. И не только молчит, даже не пошевелится. Э, да ведь и наши нервы не железные.
— Вот осел, — прошептал мне бай Пешо, — как уперся, так ни в какую.
Попадья и та возмутилась его бессовестным поведением.
— Батюшка, встань с кровати, люди подумают, что ты только что родил, — насмешливо поддела она супруга.
— Ты не рожаешь, так я рожу, — ехидно ответил поп. — Сказал ведь тебе, что плохо себя чувствую!
По их разговору чувствовалось, что отношения между супругами не из лучших и в доме назревает скандал.
— Отче, — обратился к нему бай Пешо, — по-человечески тебя прошу, отдай пистолет, хочешь за деньги, хочешь так подари.
