За столом велась оживленная беседа. Крестьяне расспрашивали партизан, откуда они родом, какова судьба их родителей, долго ли будет продолжаться борьба, какой будет наша власть и еще о многом. Наши обстоятельно отвечали, разъясняли, что борьба уж близка к завершению, но трудностей еще предстоит немало, что будущая власть будет властью народной, что фашисты предстанут перед судом народа, что установятся самые тесные и близкие отношения с Советским Союзом, что народу будет предоставлена полная свобода.
— Эх, хорошо бы, чтоб все было так, как вы говорите! — замечали нам в ответ. — До чего ж опостылело нынешнее ярмо. И ведь если б год там или два, а то всю жизнь тянем эту лямку. Хоть бы и для нас переменилось что к лучшему.
— Переменится, обязательно переменится, — уверяли наши. — Еще немножко терпения. И самое главное — помогайте, насколько хватит возможности, помогайте, тогда быстрее добьемся победы.
— Помогаем и будем помогать, только и нам тяжко, — проговорила одна старушка. — Я вот как перст одинешенька, сыновей нет, хозяин в прошлом году помер, есть немножко земли, да пахать ее некому — так и пустует. Коровенка была, и та подохла. Какое где ни горе — меня никак не минует. Уж и не знаю, куда денусь, что со мной станется.
Нинко оглядел старушку с ног до головы. Тощенькая она была, в чем только душа держится. Одежонка — заплата на заплате, ноги босые — ни чулок, ни постолов. Какой там помощи можно ждать от этой дряхлой, больной, бедной женщины — ей бы самой кто помог. Он полез в карман, вытащил бумажку в 500 левов.
— Возьми, — сказал Нинко. — От всей души даем. Купи себе мучицы, чтоб не голодать, постолы купи, не ходить же тебе босой.
— Ох, сыночек, дай вам бог!.. Ведь это что ж получается… Ведь это нам бы вам давать, а тут… — и по ее морщинистым щекам потекли слезы.
Застольное оживление нарастало. Голоса звучали громче, разгоряченнее. В это время поднялся Боян Болгаранов, оглядел собравшихся и, когда они затихли, начал речь — страстную, пламенную. Люди застыли на своих местах, слушали.
— Мы разгромим фашизм, в этом нет и не может быть никакого сомнения, — сказал в заключение Болгаранов, — и от фашистской машины следа не оставим, выметем прочь. Только нужно поднять на это весь народ, все должны включиться в активную борьбу, чтоб нанести фашизму последний удар, смертоносный. У нас есть для этого силы. Вот эти несколько сот отлично вооруженных бойцов равны нескольким тысячам царских солдат, потому что солдаты царя — тоже ведь сыны народные и не хотят биться ради царских интересов, против собственного народа. Вот тут-то вы и можете помочь: пишите вашим сыновьям, братьям, близким, чтоб не стреляли в партизан, чтоб бежали из казармы и переходили к нам. Вот, сами посмотрите, какое у нас войско, прикиньте, следует им примкнуть к нам или нет. А, что скажете? — спросил Болгаранов крестьян.
Поднялся тут один старик.
— Вы и есть истинно народное войско. А как же, вошли в село, с нами вот сидите, разговариваете по душам, ну будто со своими родителями. А те — жандармами их зовут или еще как, не знаю — стоит им показаться в селе, живо все спрячется, затаится, будто не люди, а лютое зверье нагрянуло. Хватают всех, кого ни встретят, кого ни застигнут. Басурманское то войско, а не наше.
Товарищу Болгаранову очень понравилось высказывание старика. Он его похвалил, а затем, обращаясь ко всем собравшимся, напомнил о героических традициях болгарских воинов, когда они сражались за справедливое дело.
Слова партизанского руководителя вызвали шумную поддержку присутствующих.
— Ну-ка, Славо, — обернулся ко мне Болгаранов, — скажи и ты несколько слов.
Я остановился на положении на фронтах, рассказал об огромных успехах Красной Армии, призвал крестьян оказывать еще более твердое сопротивление попыткам местных властей проводить свою антинародную политику.
А потом началось общее гулянье. Одни пели песни, другие водили хоро, третьи беседовали. Все были довольны: и мы, и крестьяне. А больше всех — наши ятаки.
— Ну видите? — сказал бай Васил. — Все село за вас. И коли завтра нагрянет полиция или жандармы, все попрячутся, никто к ним не выйдет.
Он проговорил это с гордостью и был абсолютно прав. Если жители Эрула питали такие добрые чувства к партизанам, то прежде всего это следовало отнести на счет партии, которая правильно разъясняла ситуацию, показывала людям верный путь. А партию тут представляли несколько старых шахтеров, сподвижников Темелко Ненкова и Георгия Димитрова. Это были наши славные ятаки бай Васил, дед Милан, дед Гергин, дед Станко и дед Кота.
Перед тем как покинуть Эрул, мы провели краткое совещание командования бригады. В нем приняли участие бай Пешо, Славчо Радомирский и Георгий Григоров.
