Начались долгие и трудные скитания по Риле. От долины к долине, с хребта на хребет — за сутки мы проходили десяток-полтора километров, жгли костры, прислушивались к малейшему шороху. Так и вскидывались в ожидании и надежде, даже если шумок исходил от пичуги, разыскивающей личинок в сухих ветвях древних сосен. Наш слух до того обострился, настолько стал восприимчив, что биение собственного сердца казалось громче ударов молота по наковальне, а мысли, словно бы материализовавшись, шумели у нас в ушах.
Миновал день, второй, третий — нескончаемые, безрадостные, голодные дни. Нигде мы не встретили ни единой живой души. Рила будто вымерла. Куда подевалось столько наших людей? Где разлогчане, горноджумайцы?.. Неужели мы так их и не отыщем?..
Лишь, на третий или четвертый день навстречу нам из-за куста вылезли двое наших партизан — Петр Младенов и Сельский. Как раз те, кого мы после боя послали в село искать отлучившихся бойцов.
Хоть их и было лишь двое из стольких недостающих, мы до того обрадовались, что их возвращение стало для нас большим событием, а наши вопросы утратили необходимую строгость:
— Почему тогда сразу не вернулись? Куда исчезли?..
Оказывается, войдя в село, они натолкнулись там на двух солдат из батареи Ячева. Один из солдат был ранен. Партизаны разговорились с ними, сдружились и решили вчетвером отправиться в горы. Похоже, солдаты больше из страха согласились с предложением Младенова стать партизанами. В общем, поднявшись в горы они два дня проскитались без еды. Солдаты приуныли, начали поговаривать, что, дескать, жизнь партизанская очень трудная, им ее не выдержать. Эти их разговоры вызвали у наших товарищей подозрение, как бы те не выкинули чего худого. Поэтому они решили забрать у солдат оружие. Тогда один из солдат — здоровый — сбежал. Остался лишь раненый. Он еще пуще перепугался, стал просить, чтоб его отпустили. Ну, наши не возражали против этого…
После встречи с Младеновым и Сельским мы направились к Джумайской Бистрице — второй по величине реке в Рильском массиве. По пути раздобыли в пастушеских хижинах кое-какой еды, утолили застарелый голод.
Прежде чем переправиться через реку, остановились в небольшом леске: нужно было поискать удобного брода, разведать обстановку и за рекой.
Мы считали, что враг нас не обнаружил. Тем не менее выставили вокруг лагеря часовых, они тщательно замаскировались, а остальные расположились на припеке. Ночные и утренние часы в Риле холодные, поэтому каждый из нас с нетерпением ждал появления солнца. Оно для нас было приятнее и желаннее всего в этих нескончаемых горных дебрях и сырых мрачных расщелинах.
— Эй, кто идет?.. Стой!.. — вдруг негромко окликнул кого-то один из часовых.
Товарищ Болгаранов приподнялся, прислушался, сказал мне:
— Славо, сходи посмотри, что там случилось. Чует мое сердце — нащупал нас враг.
Я вскочил и от дерева к дереву подобрался к часовому. Перед ним стоял низкорослый смуглый крестьянин с ослом. Оказалось, он из того селения, в котором мы были вчера, но тогда никто из нас его не заметил. По всему получалось, он в то время или прятался, или отсутствовал. Все это несколько настораживало, и мы решили его не отпускать. Одновременно усилили охрану лагеря.
Вечером, в полнейшей темноте, колонна потянулась к реке. Златан снял с вьючного седла веревку, связал ею крестьянина и повел чуть поодаль от колонны.
— Теперь он от меня не сбежит, — проговорил Златан, как бы отгоняя назойливые воспоминания о собственной вине — о том, как допустил он, чтобы от него убежал солдат, взятый в плен в селе Добырско, и проводник, когда мы шли по Радомирской околии.
— Очень уж ты его стянул, Златан. Не видишь, человек еле дышит, — послышались упреки.
— Ничего, коли поп связан, в селе спокойно, — довольный собой, ответил Златан, ведя крестьянина по крутому склону. В кулаке он зажал конец прочной, добротно скрученной веревки.
Осел, привязанный к дереву, остался позади. Грустно глядел он вслед тоже связанному хозяину, который несколько раз оглянулся на своего верного помощника.
После случая в Радомирской околии поступок Златана был полностью оправдан. Поэтому он ни на шаг не отпускал от себя крестьянина, хотя Златану, судя по всему, и было жаль его.
Мы спустились к реке. Она поменьше, чем Рильская, но такая же стремительная и бурливая. Воды ее, немного мутноватые, перехлестывали с камня на камень. Отыскали брод. Река в том месте разлилась пошире, и течение тут поспокойнее. Берега низкие, поросли травой.
— Приготовиться к переходу через реку! — скомандовал Болгаранов.
