— Молчи, записюха, а то как стукну тебя, так сразу же вылетишь отсюда!
Теперь уж я не сдержался и перешел в наступление.
— Зачем угрожаешь ребенку? Хорош отец! Вместо того, чтобы взять ружье и пойти бороться, ты взялся нас запугивать властями. Если ты трясешься за свою шкуру — скажи, и мы уйдем, а если тебе жаль обеда — тоже скажи: мы обойдемся и без обеда — мы привыкли и к голоду и к холоду. Но помни, придет время, когда ты не осмелишься смотреть нам в глаза.
— Борис! — крикнула бабушка Тонка. — Замолчи! Заткнись! Будь я проклята, что родила тебя, болтуна такого! Если ты против этих людей, ступай прочь из моего дома! Горевать по тебе не стану!
Все это время Никола молчал. Видно, он нам симпатизировал и потому иначе смотрел на вещи. Сингилия и Донка тоже молчали, но их молчание сопровождалось выразительной мимикой, означавшей, что нам пора начать жестокую войну против их мужей, чтобы одолеть их страх.
Никола, почувствовав, что спор переходит границы, поднялся с камня, на котором сидел, и сказал брату:
— Борис, ни к чему поднимать шум. Это наши люди. Верно, страшновато — и за них, и за себя. Но ведь борьбы без риска не бывает. Наконец, если надо кому-то из нас пострадать — пострадаем.
— Ты прав, бай Кольо, — сказал Денчо. — Достигнуть коммунизма без борьбы и жертв — невозможно.
— Так оно и есть, — продолжал Никола, — мы боимся, и признаемся в этом, но… Разве ж вы не знаете, сколько я натерпелся горя и сколько потратил денег, когда арестовали Райчо? Все лето работал я на Драгулова и Байкушева.
После этого признания он обратился к женщинам:
— Мама, Сингилия, Донка, — помогайте им, это наши люди. Помогайте и берегите себя.
— Ну, а ты что скажешь? — обратилась к младшему сыну бабушка Тонка.
— Будем помогать, — пробормотал Борис и, взяв меня за руку, сказал: — Славо, племяш, до свидания, а когда будет нужда, приходите.
— Какое там до свидания, садись-ка тут возле меня — пообедаем.
Борис сел, успокоился и подозвал Ценку. Девочка обвила его шею тонкими ручонками, погладила по лицу, поцеловала. Она была больше всех довольна наступившей в отце переменой.
Когда все расселись и приготовились есть, бабушка Тонка перекрестилась и сказала:
— Дети, ешьте на здоровье! Да хранит нас господь от всякого лиха!
Десятого июня в Бохову явились несколько полицейских. Они вызвали в корчму моего отца и заставили его подписать следующий документ:
«Я, нижеподписавшийся Стамен Савов Златанов из села Боховы, Трынской околии, удостоверяю, что получил через господина трынского околийского начальника письмо от начальника областного полицейского управления в Софии, в котором предлагается сыну моему Славчо Стаменову Савову в пятидневный срок, считая с десятого июня с. г., вернуться домой к своим родителям и жить на легальных условиях, поскольку ему объявлено, что он не будет преследуем, несмотря на все преступления, совершенные им против закона о защите государства. В противном случае он будет считаться разбойником.
Село Бохова. 10 июня 1943 года.
Не знаю, действительно ли околийский начальник рассчитывал на мое возвращение и легализацию, но он был взбешен до крайности, когда совершенно неожиданно для его полиции мы совершили нападение в Главановцах. Тогда Драгулов вызвал моего отца в Трын и передал ему чрезвычайное уведомление. В нем говорилось, что все наше семейство подлежит немедленной высылке. Потрясенный страшной вестью, отец в тот же день вернулся домой. Едва переступив порог, он крикнул матери:
— Собирай пожитки!
— Какие, зачем? — испугалась мама.
— Нас высылают. Должен же кто-то расплачиваться за все эти разрушенные сыроварни и сгоревшие управы.
— Лишь бы Славчо был жив, а нас пусть высылают куда хотят.
— Раз так, давай укладывай пожитки, а я пока не встречусь с ним, ни к чему не притронусь. Может, он скажет, чтоб и я ушел в лес.
— Только тебя там не хватает! — иронически заметила мать. — Они как раз таких и собирают — чтоб им смердели цигарками.
— Рангела же они взяли, а ведь он тоже курит?
— Рангел — это одно дело, а ты — совсем другое.
— Почему это я другое? Ох, смотри, поссоримся, — пригрозил отец.
Мама замолчала. Спорить с ним было бессмысленно. К тому же она была уверена, что все эти разговоры про уход в лес — пустое дело.
На следующий день двор поголубел от полицейских мундиров. Ввалились в дом и принялись распоряжаться.
— А ну-ка собирайтесь побыстрее и выходите — в вашем распоряжении один час…
