— Пойдем в Бохову, — предложил Делчо вскоре после стрезимировской операции. — Послушаем, что там говорят насчет наших дел, познакомим Денчо с нашими людьми да и узнаем подробности про высылку твоих родных.
Я не возражал, и после нескольких часов утомительного пути Делчо, Денчо, Велко и я встретили рассвет в кошаре бабушки Тонки.
Первой нас обнаружила Ценка. Она сразу же побежала сообщить об этом бабушке и тотчас вместе с нею вернулась обратно. Они принесли нам завтрак, а мы подарили им полкруга сыра. Мы на этот раз сделали хорошие запасы. Хотя сыр изготовляли из молока, которое забирали у трынчан, многие из них даже не знали его вкуса. Сельские шутники утверждали, что сыр потому имеет такой резкий запах, что его, когда изготовляют, месят ногами. Возможно, по этой причине бабушка Тонка и Ценка с недоверием и любопытством смотрели на наш подарок.
Следом за бабушкой Тонкой пришли ее снохи: Донка — мать Ценки и Сингилия — мать Райчо Николова. Донка была небольшого роста и немного помоложе своей золовки. В селе она слыла кроткой женщиной. Тем более не было никаких причин Сингилии ссориться с нею. Про Сингилию же люди не напрасно говорили, что она от злости худа как палка. Прежде золовки все выискивали из-за чего бы поссориться, в доме их вечно стоял шум от перебранок, но теперь борьба, в которой принимала участие вся их семья, сделала обеих женщин сдержаннее и уступчивее по отношению друг к другу. Едва войдя в кошару, они принялись нас благодарить за то, что мы разрушили сыроварню, называли нас освободителями и заявили, что готовы ради нас взяться за самое рискованное дело.
Когда приблизился час обеда, в село приехал автомобиль. Мы услышали радостные восклицания и смех, после чего в доме бабушки Тонки наступило большое оживление. Прибыли ее сыновья — Никола и Борис, оба они работали в Софии. Еще от ворот почуяли они запах вареной курицы и пирога и дивились, откуда и как жены узнали об их приезде. Но поскольку за хорошую еду никто еще никогда не сердился, они выразили благодарность своим любезным супругам.
— А мы вовсе не для вас готовили, — заявила Донка. — У нас другие гости.
Муж ее, Борис, сразу надулся, глаза засверкали, словно у лисицы, подстерегающей добычу. Он замигал и ревниво спросил:
— Что ж это за гости?
— Партизаны, — сказала Донка.
Братья переглянулись, словно хотели сказать, что лучше вернуться в Софию, чем подвергать себя риску.
Жены выслушали не одно ругательство по своему адресу. Когда же бабушка Тонка увидела, что страх ее сыновей переходит всякие границы, она сердито отчитала их.
— Как вам не стыдно! Разве можно бранить их за то, что они приготовили обед для наших спасителей. Вы не знаете, как мы тут мучились. А лучше спросили б нас, как мы живем. Эти люди нам помогли освободиться от реквизиций. Теперь мы не отдаем ни молока, ни масла, ни шерсти. Ступайте в чулан да поглядите, сколько напасли мы масла, брынзы. Да для них и телка не жаль зарезать, не то что курицу. А если вас страх берет — ступайте, скатертью вам дорога!
И бабушка Тонка указала сыновьям на дверь.
Смелые и правдивые слова старой женщины укротили разъяренных мужчин. Братья поуспокоились, смягчились.
— Где они? — спросил у матери Борис.
— В сарае.
— Сколько их?
— Пойдешь и увидишь.
— А наш среди них?
— Да. Он у них главный.
— Доведете до того, что дом сожгут, как пить дать, — сказал Никола. — Только бы глаза наши не видели, как вы тогда запляшете.
Пришла пора обедать, и мы начали поглядывать в оконце сарая. Каждый из нас предвкушал удовольствие от любимого яства — один ждал пирога, другой — мамалыги, третий — наваристого куриного супу. Я, например, был за куриный суп. Аппетит наш усилился еще больше, когда до нашего обоняния дошли соблазнительные запахи приправ. Но тут в дверях показались все чада и домочадцы бабушки Тонки. Никола и Борис, прежде чем войти в сарай, снова заколебались, однако, встретив наш укоризненный взгляд, нерешительно перешагнули порог и по очереди поздоровались с нами за руку.
Они сразу же пошли в наступление.
— Ну, до каких пор вы намерены прятаться по углам и подвергать нас риску? — спросил Борис.
— Пока не разгромим врага!
— Вы спятили! Да как вам осилить стотысячную полицию и армию?
— Осилим. Ты не думай, что нас только и всего, сколько ты видишь. Нас тоже целая армия!
— Лучше вовремя сдаться. Все равно вас всех перебьют, — вдруг заявил Борис. — Да разве можно против всего государства бороться? Чего вы добились пока? Ничего! Кроме того, что выслали ваших родных. Из-за вас когда-нибудь и мой дом сгорит.
— У тебя нет здесь дома, — оборвала его бабушка Тонка. — Дом мой. И как не совестно говорить такие глупости? Скажу тебе прямо: мне стыдно, что я родила и вырастила таких трусливых сыновей.
— Папа, — заговорила вдруг маленькая Ценка, — раньше я тоже боялась партизан. А когда поняла, какие это хорошие люди, сама позвала, их к нам в дом.
Отец ее весь затрясся, губы его искривились от злости. Он не мог даже допустить, что и его маленькая дочка связана с партизанами и что этот птенец учит его, взрослого мужчину.
