Говоря о защитнике, который за символическое вознаграждение будет сражаться за своего клиента, я имел в виду своего старого армейского товарища Монти Фостера. Фамилия как будто предопределила его судьбу26. Когда Монти было всего шесть лет, его отец, допившись белых чертей самопальным виски, забил до смерти свою супругу топором за то, что она плохо начистила ему сапоги. Затем все с тем же топором он стал целеустремленно гоняться по дому за единственным сыном, которому, правда, удалось ускользнуть через собачий лаз и добежать до соседней фермы. Фостера-старшего арестовали и отдали под суд, но благодаря усилиям адвоката обвинение было смягчено лишь до «убийства по неосторожности» – как будто мистер Фостер слишком экспрессивно колол дрова и случайно порубил и жену. К тому же, я уверен, в те времена в сельском округе Сан-Бернардино многие были уверены, что муж не поднимет на жену топор, если она не дала ему серьезного повода. Так что папашу Фостера приговорили к семи годам тюрьмы, а его сына отправили в приют.
Через пару лет отца Монти выпустили – то ли в результате очередной реформы, то ли потому что в тюрьмах закончились свободные камеры. Но он даже и не подумал воссоединиться с сыном. Как рассказывал сам Монти, когда пытался разыскать родителя спустя много лет, Фостер-старший сразу после освобождения вновь женился и принялся вытворять то же самое – только с новой женой и новым ребенком. Правда, на этот раз до смертоубийства дело не дошло. Папаша первым доконал себя пристрастием к паленому виски и умер от прошокового рака печени, не дожив до сорока лет.
Как ни удивительно это звучит в наше время, когда все склонны искать истоки своей неудавшейся жизни в детских травмах, Монтгомери Фостер никогда не держал обиды на своего отца. Несколько лет он прожил в приходском приюте, потом его забрали к себе мрачные и набожные фермеры, которые использовали сирот в качестве дармовой рабочей силы. У Монти даже не было возможности получить школьный аттестат. Достигнув восемнадцати лет он двинул в Сан-Франциско, чтобы найти какую-то поденную работу в порту, но тут началась война, и Монти сразу же записался добровольцем. Мы прослужили вместе почти два года, и я всегда находил особое удовольствие в его обществе. Мне казалось, что он, несмотря на свой юный возраст, был настоящим «человеком войны», никогда не унывал, не впадал в панику, не загадывал далеко на будущее. Не обсуждал даже самые абсурдные приказы начальства, но всегда находил возможность отлынивать от бессмысленной работы так, чтобы не попадаться.
Потом Монти перевели сигнальщиком на другой корабль, и я на некоторое время потерял его из виду. Как я узнал позже, они попали под японскую бомбежку, в результате разрыва снаряда Монти оторвало ступню и раздробило правую руку так, что ее пришлось ампутировать выше локтя. Он получил «Пурпурное сердце»27 и небольшую пенсию по инвалидности. Казалось бы, тут у Монти были все предпосылки, чтобы пойти по славным стопам своего родителя – обзавестись убыточной фермой, бессловесной женой и верной бутылкой, с которой он и закончит свои дни. Или ограничиться одной лишь бутылкой. Однако никто не подозревал, какие ресурсы скрывались за этой бесхитростной веснушчатой физиономией. Воспользовавшись помощью разных христианских организаций и фондов ветеранов войны, Монти засел за книги и за год получил школьный аттестат. Потом закончил городской колледж. Затем он добился субсидии на обучение и (не без моей помощи, о чем мне до сих пор приятно думать) поступил в юридическую школу. Конечно, не в Лиге Плюща, а в каком-то заштатном университете в Аризоне, зато закончил ее с блеском и почти без долгов.
Естественно, Монти не имел шансов устроиться в какую-то престижную контору или открыть собственную практику. Поэтому он начал с должности государственного обвинителя, вначале в Аризоне, а потом перевелся и в родную Калифорнию. Работал он усердно, как и всегда, но что-то в нем все больше бунтовало против системы, которой он служил. Монти раньше меня понял, что не хочет быть винтиком машины, переламывающей жизни людей во имя формального правосудия. И неожиданно он нашел человека, который в него поверил. Один опытный адвокат из Сан-Диего, полжизни посвятивший защите гражданских свобод, прав национальных меньшинств, коммунистов, анархистов, нелегалов и охране побережья, пригласил его в свою фирму. Большинство дел, за которые бралась эта контора, велись pro bono, то есть бесплатно, так что Монти на первых порах доставались в качестве клиентов самые отбросы общества, которые не могли себе позволить нормального защитника. Помню, я тогда спросил друга во время одной из наших редких встреч, стал бы он защищать такого человека, как его отец – пьяницу, забившего до смерти свою жену, а потом утверждавшего, что ничего этого не помнит, он ответил, что стал бы без колебаний. Монти сказал мне, что не верит в возмездие, но верит во второй шанс.
